Весь день Торв так и не смог уснуть. Ему то и дело виделась Хильда - веселая, жизнерадостная, она то бежала за ним, то убегала. В конце он совсем потерял ее, тщетно пытаясь отыскать среди густого тумана. Потом она совсем исчезла, он не мог уловить ни ее запаха, ни присутствия, и совсем отчаялся.
Очнулся он от собственного хрипа, и, чертыхаясь сотни раз о том, что это был всего лишь сон, решил сегодня во что бы то ни стало снова пойти в город. Это было опасное, и не предвещающее ничего хорошего дело, но Торв больше ждать не мог. Это страшное место и влекло, и отталкивало его одновременно.
Днем идти в ипостаси волка было очень опасно, да и остались еще жители, которые помнили его человеческий облик. Поэтому, как только солнце облизало горизонт, Торв, переодевшись в пару новых вещей, которые недавно выкрал на каком-то дворе, пешком отправился в город, стараясь слиться с тенью, быть ею и не позволить, чтоб кто-то смог узнать его.
Каждый шаг давался с огромным трудом. С того самого дня он еще ни разу не был на этом месте, в котором находились его счастье и проклятие, его любовь и ненависть...
И сейчас он понятия не имел, что ожидал увидеть - скорее всего, благословенным и проклятым одновременно.
Торв завернул за угол, увидев перед собой группу людей, весело обсуждающих что-то. Он, бывало, завидовал их беспечному спокойствию - им не надо было заботиться о наступающем дне, беспокоясь о том, как набить желудок, где провести пару часов забвения, чтоб пополнить утраченные силы…
Лопоухий щенок, завидев его, начал громко голосить на всю окружность, облаяв Торва. Он уже привык к тому, что ни псы, ни волки не испытывали к нему никакой симпатии. Несмотря на некоторые превосходящие особенности над всеми ними, Торв, в свою очередь, считал это проклятием.
Он обернулся на беззаботно брехающего пса, позавидовав его ошейнику. Даже этот гордец принадлежал кому-то. Рядом с щенком волк заметил тарелку, наполненную белым молоком, но щенок не обращал на нее никакого внимания, полностью увлекшись нежданным гостем этих дорог. В порыве лая, он умудрился наступить на край блюдца, опрокинув пахучую жидкость. Тотчас же челюсть Торва чуть подалась вперед, выпуская наружу острые волчьи клыки. Мелкий завизжал и спрятался в своем крошечном домике, не смея показывать носа. "То-то же", - решил гость. Пробовал ли этот юнец что-нибудь покрепче молока, как, например, вкус крови, бегущей из порванных жил.
Мотнув головой, отгоняя наваждения и призраки, он пошел дальше, размышляя о том, что было бы, случись все совсем иначе. Он глубоко вздохнул, чтоб снова почувствовать цветочный аромат разлитого молока, но вместо этого в сознание внедрялись запахи железа и стали.
Люди – безжалостный народ. Они боятся того, что на самом деле просто не понимают или боятся понять.
Еще пару шагов… и он зажмурился, переходя на сторону улицы, на которой некогда он строил свой собственный дом. Он боялся даже вспомнить, как был в нем счастлив, как был беспечен и глуп, позволив всему этому случиться. Отчасти, виноватым он считал себя. Не подумал, что никому с ним связываться не следовало, потому что, разузнав его секрет, люди навсегда разлучили бы их. Что, в итоге, и случилось…
Снова и снова в кошмарах он видел тот день, когда, вернувшись с охоты, он увидел, как полыхал ярким пламенем его дом.
«Хильда!» - закричал он тогда, побросав дичь и силок, стремглав бросившись в сторону показавшегося черного дыма. Там его уже поджидали охотники, окружив «проклятое» место и скалясь, наслаждаясь агонией его муки. Торв тогда слабо представлял, что произошло, заметив только женский скелет на пороге своего полыхающего дома. Наверное, она хотела выбраться, но толстая, еще не догоревшая балка придавила ее. Было очевидно, что никто не помог. Кто станет протягивать руку помощи той, которая свелась с «проклятым»? Кажется, так цедили сквозь зубы люди, показывая на него пальцем, когда его, связанного, повели куда-то, вынося смертный приговор. Нечисти запрещено было даже приближаться к человеку, не то чтоб заводить семью.