Воздух вздрогнул. Или просто сердце упало в желудок, а потом подскочило и бешено заколотилось у самого горла. Вик не сомневался в ответе марэанина. Во-первых, врать — недопустимо. А во-вторых, каким дураком надо быть, чтобы не переложить вину со своих плеч на загривок кого-нибудь другого? Особенно, если на твоей стороне правда.
— Нет, — ответил тот. — Драку начал я.
Вик подскочил от резкого хлопка. Пусть он и догадался, что это пощечина, но признавать отказался. Земляне давно запретили рукоприкладство в воспитательных целях. Даже просто замахнувшихся на ребенка родителей ожидал суд. Но ведь марэанин тоже ребенок! Или на аборигенов законы не распространяются?
— Привыкайте, — услышал он злой, совершенно неузнаваемый голос и лишь наитием понял, кому тот принадлежит. Наравне с ненавистью в нем звенели какие-то странные ликующие нотки. — В лагере с вами обращались бы намного хуже.
— Давайте начистоту, генерал, — голос Медузы остался спокойным. — Вы полагаете подобным образом защититься от нашей эскадры. Только потому я здесь. Думаете, мной не пожертвуют, если потребуется?
— В истории земляно-марэанской кампании не было случая, чтобы вы пожертвовали своим. Собою — сколько угодно, — теперь отец говорил надменно, упиваясь всей полнотой власти над беззащитным заложником. — А вы еще и сын их почившего лидера. Нет, мальчик, они действительно не посмеют напасть.
Вик вздрогнул. Суицид считался у людей худшим преступлением. Собственная жизнь — священной. Он с трудом представлял, как можно прервать ее добровольно.
— Мы учимся, — безразлично обронил Медуза. — У вас в том числе.
В ушах у Вика зашумело. Слегка завибрировал пол. В кабинете отца что-то упало. Он едва успел юркнуть за угол, когда дверь открылась.
— Пусть это послужит вам уроком, — отец вытащил слабо сопротивляющегося марэанина в коридор. — Я скоро уезжаю останавливать вашу эскадру. Но вы не надейтесь, моя жена относится к ошибкам эволюции, подобным вам, не в пример хуже. Привыкайте. И помните: здесь вы никто.
Вик выглянул из своего укрытия. У Медузы носом шла кровь. Ноги заплетались то ли от страха, то ли от слабости. Однако злорадствовать и радоваться вражеской беде на этот раз почему-то не получалось. Ну, вот совершенно.
Драка
— Я желаю убить вас, — Медуза сказал это абсолютно спокойно. Ярости в голосе не слышалось, если только глаза лихорадочно горели.
— А уж как я хочу... — мечтательно протянул Вик.
Ему вдруг стало легко и даже весело. А, главное, враг сам предложил. Теперь не придется обманывать сестру. Та уже умудрилась всеми правдами и неправдами вытрясти обещание не задирать марэанина. За три месяца, совместно проведенных в особняке, она так и не разочаровалась в нем: то ли видела в Медузе «прекрасного узника», то ли еще кого из девчачьих сериалов.
— Прекрасно, — бледные губы тронула улыбка. Вот что эмпат, действительно умел, так это улыбаться. У него тогда глаза лучились, и лицо озарялось странным сиянием, которое в старых легендах, наверняка, назвали бы «горним». — Только, — он посерьезнел, — могу я узнать, чем вам столь не угодил?..
Вик открыл рот, но не смог ответить.
— Видимо, все дело в том, что я не такой как вы, — решил Медуза и повел плечом.
— Можно подумать, для тебя это недостаточная причина! — разозлился Вик.
— Вы будете смеяться. Нет. Я хочу убить, поскольку у вас нет даже мало-мальских понятий о приличиях. Для вас ничего не стоит подставить, оболгать, выдать... Подобным вам жить не должно!
Вик вздрогнул. Не то чтобы ему было дело до уважения какого-то недочеловека, но все же... Все же тот переживал заточение более чем достойно, а это подкупало.
— Ладно. А почему я? Военных вокруг — пруд пруди.
Медуза склонил голову набок и прищурился.
— Равность, — наконец выдал он.
— В смысле мы с тобой равны по положению? Или по возрасту? Или…
Тот кивнул, соглашаясь со всем разом.
— Можно подумать, ты... сумеешь сбежать после этого.
Марэанин качнул головой, и Вик понял — у Медузы и мысли такой не возникало. Да этот ненормальный совсем ополоумел! Не нужно даже представлять, что с ним сделают, если идея выгорит. Самому-то Вику, выйди он победителем, ничего не будет. От этого становилось очень погано на душе — неясно почему.