И снова накладывай пластырь,
заделывай в корпусе течь.
Живи! А про меньшую плату
не может идти даже речь.
И снова ударами весел
поставь по теченью челнок.
И все, что ты в панике бросил,
сложи аккуратно у ног.
Глотая, как слезы, потери,
сочти немудреный свой груз.
Вот видишь — плывешь. А не верил!
Тебя еще хватит на грусть.
На песню об этих утратах,
которые даже назвать
ты можешь решиться когда-то…
И все-таки лучше — молчать.
Жалоба-69
На собственный уставясь пуп,
мне думать стало все труднее.
Тем более — опять евреи…
Когда покой они дадут.
Гадючье племя, ей-же-ей,
что больше давишь — то живей.
А взвесить трезво — дело в нас.
Ведь сами вывели породу:
щенками их бросаем в воду
и закаляем всех как раз.
Гадючье племя, ей-же-ей,
что больше давишь — то живей.
А наш народ — наоборот:
в своем стремленье прокормиться
ленив, занежен, как патриций,
обильем всевозможных льгот.
Гадючье племя, ей-же-ей,
что больше давишь — то живей.
Нет, все же правда в этом есть:
права людей лишь развращают,
ведь вон евреи — выплывают,
а наших тонущих не счесть.
А я вот выплыл, ей-же-ей,
хоть и подлец, а не еврей.
Женский вальс
Взять бы нам — над собой посмеяться,
над загадками пошутить:
вот всю жизнь хотим подчиняться,
а стремимся — поработить.
И ведь бьемся не худо-бедно —
до победы! А там — хоть инфаркт.
А на что нам нужна победа?
Мы же — дуры, и это — факт.
В браке главное — что? — уваженье.
Ну а как уважать раба?!
И какие же униженья
приготовила нам судьба.
Что ж, нести свое рабство — тяжко,
но признать — вдвойне тяжело.
И другая ему, бедняжке,
подставляет свое крыло.
Ах, насколько все было б проще,
как он в слабости был бы слаб,
будь в графе вместо пола — прочерк,
если б не было в мире баб.
Впрочем, раб — он с любой заботой
только раб, а не киногерой.
Для кого-то я стану сотой —
для него не буду второй.
И закончится эта шутка,
в общем, так же, как началась:
мне одной в этом мире жутко,
я ищу над собою власть.
Ну в самый раз над собой посмеяться,
над загадками пошутить:
ну ведь правда — хотим подчиняться,
а выходит… да что говорить!
Жестокая цыганочка
Загадали нам загадку — (Ах, загадали!)
не сыскать названия.
Словно в сказке, для порядка,
дали три желания.
Три — а как одно похожи,
словно в омут головой,
и мурашками по коже
под водою ледяной,
и ничего ни «до», ни «после».
Время года не узнать:
может быть, еще не осень,
но уж точно — не весна.
Через страсть перешагнули,
и любовь нам не дана.
Поцелуи, словно пули,
разрывают сердце нам.
И слова, как камни, тонут,
комната качается…
Начинается со стонов —
стонами кончается.
Время каркнет по-вороньи,
и, едва замрет в тиши,
узником приговоренным
в эту комнату спешим…
И конца нет этим встречам,
как и песне нет конца.
Вот опять спустился вечер —
комната качается.
Забытое слово
Забытое слово
мне слышится снова,
все снова и снова
забытое слово:
«Земля Иеговы…
земля Иеговы».
По гулкой планете
проносится ветер,
проносится ветер
по круглой планете,
и кто же ответит:
а где твои дети?
Цепляясь корнями
за голые камни,
цепляясь за камни,
уходят корнями,
и почва под нами
полна именами.
Проклятое семя,
и где б ни осели,
и где б ни осели,
несчастное семя —
как будто на время,
хоть сто поколений.
И слышится снова
забытое слово,
знакомое слово,
гонимое слово —
земля Иеговы,
земля Иеговы!
Я никогда не считал себя выразителем национальной идеи. Но вдруг где-то всплыло: чувство, что в любой стране эта нация, рассеянная по миру, является чужой, на протяжении десятилетий подтверждается. Пора бы делать и выводы из соображений. Выводы в виде поступков. Впрочем, каждый делает выводы сам, и поступает сам. И слава богу.
Завистливая песенка
Камень, сосны — ленинградский лесок.
Заплутал я и в болоте промок.
И как будто бы родным ветерком —
потянуло со спины матерком.
Так и есть: шоссе, а вон — грузовик.
К радиатору водитель приник.
Чередуя существительных полк,
он единственный спрягает глагол.