Холодно ножкам стоять босиком.
Толстые ножки согреть нелегко.
Ухо под щечку себе подложу.
Ухо другое на глаз положу.
Солнце и пальмы увижу сквозь снег —
холодно, холодно даже во сне».
Маленький слон с детской душой —
тоже ребенок, хотя и большой.
Он не учился, и где ему знать:
хоботом хобот нельзя обмотать.
К маме-слонихе пристройся бочком,
теплым согрейся ее молочком.
Там, где зима, засыпают слоны,
чтобы проснуться с приходом весны.
Шепот слона…
Топот слона…
Ропот слона…
Хобот слона…
Крепкого сна…
«Колыбельная слоненку» — это первый плод совместного творчества моего и моей дочери Анечки. У меня была написана мелодия. Я сидел как-то, насвистывал ее. Анечка немножко напевала. Я прислушался, она, оказывается, поет под эту музыку: «Хобот слона, топот слона». Главное было сделано — найдена тема. Появилась песня.
Конкурс песни
Популярные,
поп-ударные —
подымаются
из болот —
под — тасованные,
под — гитарные —
с прежнерусского
перевод.
Мне не мериться
с ними силами! —
Да лучше резаться
без ножа!
Ну, что мне делать,
такому красивому
среди этих монстров
и жаб?!
Концертный автобус Сочи-Мукопсе
В наш автобус фирмы «пазик»
по размеру точно влазит
усилитель, две колонки,
вся бригада и радист.
Мы несем искусство в массы,
мы работаем на кассу.
Кто последний? Я за вами.
Все? Не все? Тогда — садись.
Мы — концертная бригада,
представляться нам не надо —
все для всех на всякий случай,
здесь работа и семья:
вот певица с баянистом,
куклы, чтец, эквилибристка,
вечный жанр оригинальный
и ведущий — это я.
Наши лица очень скоро
стали цвета местной флоры,
сел я умным — помню точно,
а сижу — как пробка глуп.
А автобус наш при этом
знай все крутит пируэты —
фигурист, а не автобус —
о! опять «двойной тулуп».
Магазинчик в Головинке
делит на две половинки
расстоянье между Сочи
и далеким Мукопсе.
Я сижу и в ус не дую
и нарзан из горла дую
под колбаску за два десять:
все — как я, а я — как все.
Рассказать вам? Так о чем бы?
Мы — не Алла Пугачева, —
нет, мы даже не Леонтьев:
ставка «восемь» — потолок.
Не подумайте — не ропщем,
разговариваем в общем —
то да се, длинна дорога
в этот райский уголок.
И билетов слишком мало
для желающих на Аллу,
и цена не всех устроит,
большинству — далек проезд.
Мы туда сегодня едем,
где по стенам — «Три медведя»,
деревянный зал с экраном,
в этом зале — 200 мест.
Ну рассаживайтесь, что ли!
Да поближе — вы не в школе.
Ты сними-ка, дядя, шапку,
бабка, шубу расстегни.
С ними мы давно знакомы,
и они, считай, как дома:
мы — искусство для народа,
а народ как раз — они.
Мы, конечно, знаем сами:
не как дома, а как в храме,
но в сарае, согласитесь,
созидать неловко храм.
Впрочем, можно и в сарае,
но у нас игра другая:
посмешить, согреть, утешить —
дальше всяк решает сам.
Все прошло, и даже очень!
Разворачивайся в Сочи!
А хандра — январь с дождями —
что ж, не бархатный сезон.
И вообще — уже Мамайка,
Слава, ящик принимай-ка!
Выгружаемся. Мы дома.
До утра вам — легкий сон.
«Арлекино, Арлекино, —
тирирьям-пам-пам-пам-пам!»
Концы и начала
Начинается с немногого:
с мягких губ, закрытых глаз.
А дорога, сердце трогая,
Вдруг под горку понеслась.
И всего-то — физзарядочка:
ножки вместе — ножки врозь.
А две души в обнимку рядышком, —
все-то в них переплелось
(все насквозь переплелось).
Невозможней невозможного,
чтоб вот эти вот прыжки
в нашем теле растревоженном
так пустили корешки,
так проник балет немыслимый,
будто вовсе не балет,
будто в нем сокрыта истина,
без которой жизни нет
(без нее и жизни нет).
И уж вовсе незаметные
ни в длину, ни в ширину,
две малюсенькие клеточки
там сливаются в одну.
И с нее-то, клетки-шельмочки,
начинается рассказ
не про каждого в отдельности,
а про нас с тобой, про нас
(да, теперь уже про нас).
Что природою назначено —
достигается шутя.
Это после уж оплачено
будет жизнями дитя.
На руках, до неба выросших, —
вот он — Боже, сохрани! —
стебелек, свеча, пупырышек,
но и ночи в нем, и дни
(наши ночи, наши дни).
И чем дальше — удивительно! —
меньше дела до себя.
И не так чтобы стремительно,
но вращается Земля.
От весны к зиме вращается —
хоть успеть поплакать всласть.
Это жизнь моя кончается,
а сыночка — началась
(это жизнь во мне кончается,
а в сыночке — началась).