«Ты согреешься — он оттает.
Ну не бойся так, не дрожи.
Вон конфетка тебе осталась».
— А твоя где? — «А я уже».
Ту конфету, батончик, мама,
я теперь бы… Ах, нет, не то.
И лежит поверх одеяла
ватой стеганное пальто.
Все подробности, все детали —
четко так, что сойти с ума.
Как под вспышкою моментальной:
лица белы — в глазницах — тьма…
…Пискаревских костей ступени…
У которой — перед тобой
опуститься мне на колени?
«У любой, сынок… у любой».
1974 — 27 января 1984
Из того же ряда, что «Возвращение», спустя десять лет. Здесь просто воспроизведено то, что в жизни было на самом деле. Почему я жив, почему она — нет? Тем более, что этажом выше, на чердаке жили Курочкины, где все было наоборот, где пайку ребенка съедала мать, а ребенок умер. Я не обвиняю. Надо быть великим человеком, человеком великого мужества, чтобы пойти на такое. И те, кто думает, что какая мать поступит иначе, очень ошибаются. По-разному поступит каждая мать.
1989
Ночью вода вертикальна, как лес,
лес подошел к воде.
Весла роняют задумчивый всплеск,
вторящий тишине.
Ночью камыш вырастает звеня,
водоросли смелей.
Небо уходит и тени огня
прячет среди теней.
Ночью острее встают камыши,
весла — как два крыла —
капли роняют на выгнутый щит —
маленькие тела.
Ночью звезда, опускаясь к ногам,
зябко дрожит в воде.
Лес остывающий движется к нам,
полный чужих надежд.
Ночью деревья отдельны, как мы, —
каждому по звезде.
Сонные блики лежат у кормы,
к сонной припав воде.
Лодка уютная, как колыбель, —
как колыбель, чиста,
в лилиях белых и в звездах с небес —
как колыбель в цветах.
20–23 августа 1966
Это был самый урожайный месяц в моей жизни. Виноват, наверное, отпуск, проведенный именно так, а не иначе. В этой песне основное — ощущение от пушкинских мест. Сначала пришла мелодия.
1967
Бежит под горку жизнь моя,
ее все меньше остается.
И если нам еще поется, —
спасибо вам, мои друзья.
Спасибо милым голосам,
нам приносившим утешенье
и ясность посреди сомнений,
которой не находишь сам.
Неразделимы вы и я —
что чье в душе моей и в теле?
Пускай кто хочет, тот и делит,
Вы — плоть моя, мои друзья.
Кому еще мне доверять?!
Кто не солжет ни в ту, ни в эту?
Ах, сколько кружит над планетой
ветров попутных, чтобы врать!
Нас Бог избавил от вранья,
а вот годков отмерил скупо.
Но жаловаться тоже глупо,
любимые мои друзья!
И слова нет для нас «потом», —
нам в лица дует черный ветер.
Тем меньше мы на этом свете,
чем больше вас — увы! — на том.
Пока на чашечках кривых
весы удерживают гири, —
мы сохранимся в этом мире —
живые среди вас — живых…
Бежит под горку жизнь моя —
ее все меньше…
А вас все больше…
Ее все меньше…
А там все больше…
24 октября — 7 ноября 1984
Посыпались мои друзья за черту… Вернувшись из Москвы после похорон Юры, я написал песню, которая стала прощальным подарком ему. Когда писал, я все время помнил, что он ее — слышит…Тускнеют огоньки уходящего поезда, и остается серебристое сияние Творчества, и, твердея на глазах, из него вырастает профиль, в котором ничего уже ни изменить, ни добавить нельзя. Рождается Легенда.
1989
В. Молоту — в день 33-летия — с любовью.
«Идет бычок, качается…»
О чем ему мечтается?
Наверно, позабыли мы слова.
Уже полжизни прожито
и оглянуться можно бы,
но так, чтоб не кружилась голова —
холодной оставалась голова.
Себя тащили волоком,
и под ногою облако
нарочно принимали за туман.
Хоть годы шли спиралями,
друзей не растеряли мы,
зато теряли теплые дома —
уютные и зыбкие дома.
Девчонки наши катятся,
одергивая платьица,
на саночках, на саночках с горы.
И все идет, как водится —
встречаются, расходятся,
как маленькие теплые миры —
далекие и пестрые миры.
А нам грустить не хочется,
что появилось отчество,
а имя лишь осталось для друзей.
И пусть доска качается,
но только не кончается,
и пусть бычок не падает на ней!
И пусть бычок не падает на ней!
И пусть бычок не падает на ней!
И пусть бычок не падает на ней…
20 сентября 1973
Как наши девочки спешат —
послевоенный бурный старт
(ах, эти равные возможности для всех!).
Вот пионерская труба,
а вот помада на губах,
и робкий взгляд наш натыкается на смех.
Как наши девочки спешат —
не приравнять к полету шаг —
мы безнадежно и бездарно отстаем.
И ослепительный моряк —
тот победительный варяг,
и эти ленты сумасшедшие на нем.