Доброжелательная такая женщина из ДК пищевиков говорит: «Женя, мы ведь вам не рекомендовали петь песню „На море“ в Риге, а вы все-таки спели, и мы знаем об этом». — «Но она же лирическая. Ну что там такого…» Она: «Но мы вам не рекомендовали. А вы — спели!» И ведь говорила, то любит авторскую песню.
Настя Зуева
У ней ноги — багряно-икряные,
у ней мелкие-мелкие локоны.
Дай протиснусь, дай около встану я!
Вот я воздух глотнул — гляжу соколом.
Я и сам парень хват — нарасхват,
у меня ли не рыжие волосы!
Взять, к примеру, хоть наших девчат —
так и льнут, словно зернышки к колосу.
А она головы не ворочает, —
и куда уж вертеть — шейка тумбочкой.
А потом говорит: «Если хочете —
посидимте вдвоем, только туточки!
Не лягай на меня!.. Отодвиньтеся!..
Я те что!.. Ну, кому было сказано!..»
(А у меня уже крутятся винтики —
как бы в парк ее… этого… самого…)
А идет! — ну корма, доложу я вам!
что тебе ледокол, что те рыба-кит.
Говорит, что зовут Настя Зуева
и что в бригаде у них — все ударники…
…Я ее в общежитье везу сейчас.
Парни глянут на нас — лопнут с зависти!
Сколько, скажут, добра отхватил зараз!..
…Только я не такой — жрите! хватит всем!
На Театральной площади
На Театральной площади,
немножко театрально,
стоял я, опершись плечом
на оперный театр.
А каменные кони
оскалились нахально,
и каменные ноздри
их выбрасывали пар.
Профессор Римский-Корсаков,
привстав на пьедестале,
никак не мог подняться,
чтоб руку мне пожать.
А я стоял и бредил
то славой, то стихами,
стихами или славой —
ну, как их не смешать!
Роились в небе звезды,
садились мне на плечи, —
ах, только б не прожгли
они мой импортный пиджак!
Качаясь, плыли лица
голубоватых женщин,
стекали мне в ладони,
а я сжимал кулак!
А я дышал вполнеба,
а я держал полмира!
Гигант я или карлик?
Герой или пигмей?..
Носы приплюснув к стеклам,
уставились квартиры.
Я стекла гладил пальцем —
я был их всех добрей.
Я прыгнул на подножку —
пропел звонок трамвая.
Я три копейки бросил,
как бросил золотой…
Качаются вагоны.
Кондукторша зевает.
Вожатый смотрит мимо…
Домой… Домой… Домой…
На трамвайной остановке
Руки в карманы, шмыгаю носом,
в щелях гранита — седая трава.
Тридцать четыре веселых звоночка —
«тридцать четвертый» катит трамвай
(а «пятерки» все нет).
Рельсы застонут, визгнут колеса, —
выбьет металл из металла огонь.
Тридцать четыре забавных вопроса —
буфером ткнется вагон о вагон.
— Почему? —
Стыки бьются за отказ,
колеса бьются за движенье,
а вперед толкают нас
неподвижные сиденья…
Красный фонарик на перегоне,
красный — в упор — светофора вопрос,
красные лица в красном вагоне,
белый на свете только мороз
(а «пятерки» все нет).
Дважды на левой, дважды на правой,
ногу об ногу, сукном — по скуле.
А у военных — правда, забавно? —
может примерзнуть к руке пистолет.
— Почему? —
Начиналось во дворе:
«до первых слез», «до первой крови».
И никак не повзрослеть —
всё в прицел друг друга ловим…
Хватит вопросов! Мальчик с мамашей!
Ну, поскорее!.. А, черт возьми!
Мудрый наездник, старый вожатый,
вагоны пришпорил и двери закрыл.
И мальчик увидел, мальчик запомнил,
мальчик запомнил — он опоздал.
Что он напомнил? Что он напомнил?!
Тут все начала — их надо поймать.
— Но вдали —
весь урча, как мясорубка,
и домашний, как тарелка,
мой трамвай в зеленой шубке…
Да и я почти согрелся.
Начало
Решает все конечно же зима,
когда деревья вычерчены тушью,
когда снега заваливают души,
когда вся жизнь есть ожиданье жизни,
и для людского глаза неподвижны
вдоль времени скользящие дома.
Однажды дом на вираже качнет,
и те, кто прямо, — все поедут мимо.
И ты поймешь, что все неповторимо
(непоправимо — если быть точнее).
Картинка в памяти застынет, коченея,
а жизнь отсюда новый счет начнет.
Четвертого всю грязь свело на нет.
Зима вернулась к нам в начале марта
и превратила в контурную карту
гнилую землю в рытвинах и кочках,
и оказалось — рано ставить точку,
поскольку не проложен первый след.
Как много обещает небо нам.
Но в этот день сбывались обещанья, —
настал конец эпохе обнищанья, —
я знал, что жив, что кровь еще не стынет.
А пятого ты принесла мне сына,
и это был единственный обман.
Да будет долгой жизнь, что началась!
Да будет жизнь богатою и полной!
Сынок, богатство есть любовь, — запомни!
Любовь есть все! Конец нравоученью.
Но если в этом ты найдешь спасенье,
то, значит, — моя песня удалась.