И из этой маленькой разницы
проистекают большие войны,
а также, если мы вполне принципиально
мыльную водичку выливаем в соседский суп,
но что касается лично меня, то я, слава богу,
сплю сравнительно спокойно,
потому что, с одной стороны — у меня хорошие соседи,
а с другой — твердая вера
в окончательную победу
всеобщей сознательности,
хотя есть, конечно, мнение,
что я еще относительно глуп.
Вот я пою — вы посмеиваетесь, понимаете —
стилизация, все законно.
А некоторые даже принимают участие,
хотя вполне могли бы быть ни при чем.
И я раскрываю глаза, у меня срывается голос:
«Добрые мои! За что!» — и в ответ весьма резонно:
«А просто, — говорят, — ваш путь — хе-хе! —
покудова никак не перехлестнулся с нашим путем.
А иначе, — говорят, — мы бы вас, извиняемся,
непременно взяли за глотку.
И скажи по совести —
ну разве ты и сам — не такой?
А впрочем, чего об этом толковать!
Тебе нехорошо, и нам неловко,
да и глотка ваша покамест свободная,
так что ты не стесняйся — пой!»
И мы разводим теории
и держим себя достойно,
и, рассуждая теоретически, любого ближнего,
а тем более дальнего, готовы вечно любить,
но наступи нам на хвост —
мы вынимаем руки из карманов,
мы говорим: «Спокойно, гражданин! Спокойно!..»
Да не переведутся люди,
которым легче умереть, чем убить.
9 марта 1969 — 16 марта 1977
Темы для своих песен нахожу в окружающей нас жизни.
Вот хотя бы «Песня о доброте». Главная ее надежда, что на свете никогда не переведутся люди, которым легче принять удар на себя, чем ответить на него. Знаете, как мы иногда бываем несдержанны в авральных ситуациях. Особенно когда это можно оправдать срочностью или сложностью работы. А вот в нашей проектной мастерской работал старшим техником пожилой, спокойный человек — Зиновий Иванович Королев. Ни на кого никогда он не повышал голоса. Зато мы, молодые его «начальники», в пылу работы могли и прикрикнуть: в такие минуты не следишь за тоном своих слов. А он посмотрит в глаза и промолчит. И так становилось гадко на душе — обидел беззащитного. Это ощущение вины подолгу жгло, мучило. С тех пор боюсь в запальчивости сказать кому-нибудь обидные слова. Хорошо, если взорвутся в ответ. А если безропотно снесут?
1986, Сочи
Народ — он вечно чего-нибудь хочет
и вечно про что-нибудь да поет.
Но песня, что в горле сейчас клокочет, —
не про поющий ее народ.
Ждет микрофон, выгнув чуткий носик,
все. Вы похлопали — и домой.
А кто-то в портфеле меня уносит
и ночью склоняется надо мной.
Дремлют под снегом еловые лапы,
за стенкой ворочается жена.
В зеленом свете настольной лампы
он бдит надо мною, ему не до сна.
Он каждую букву во мне изучит —
отдельно текст, отдельно подтекст,
что мне неясно — то он озвучит
и выявит голос — этих, ну, «тех».
И потянувшись длинно и вкусно, —
почти окунется в приятную лень.
Теперь, когда отдана дань искусству, —
на отдых. Ведь завтра — рабочий день.
А утром я предстану пред очи —
лицо в улыбке, хороший рост.
(Сердце опустится, но не очень.)
Приятный голос. Первый вопрос.
«Рад познакомиться, много слышал,
свидеться, жалко, не довелось.
Ну так что там такое вышло?
Ай-яй-яй! До седых волос.
Спели, выходит? А стоит ли, право?
И так ли для вас эта песня важна.
За правду? А мы что же — против правды?
Вопрос — кому эта правда нужна!»
И льется беседа, и вьются кольца,
и на часах уже скоро шесть,
посмотришь сбоку — друзья, да и только!
А если вдуматься — так и есть.
Повязаны делом, а это немало!
Ну разве в меня так вникает еще
хоть кто-нибудь из профессионалов
(любители в данной игре — не в счет!)
Опять же — собрание сочинений —
жалко, конечно, что не для всех! —
зато без редакторских изменений —
академическое! — в досье.
Ну пожурят. Замолчу на годик
или на пять — не об этом звук!
Время уходит, люди приходят
и снова на сцену меня зовут.
На ту же самую, между прочим, —
Дворец работников МВД.
И платят вполне, хотя и не очень
(но больше зато не зовут нигде).
Ну до чего же замысловато
закручено в жизни — куда там стих!
Они на мне получают зарплату,
а я свою получаю от них.
И в век наш, атомно-электрический,
я заявляю, как должно быть:
в дружбе — основа экономическая,
и в этом меня не сбить.
23–24 ноября 1982
Песня о единстве и борьбе противоположностей
Подозрительно подозрителен
стал к себе, и себя ловлю:
ненавижу вот победителей,
а проигрывать не люблю.
Вот, к примеру, — пишется вечером,
а чертовски хочется спать.
И опять же — противоречие.
Диалектика — наша мать!
Как ни плюнешь — все рядом сходится:
и бессонница, и понос.
Если где-то промчалась конница,
значит — где-то лежит навоз.
Пусть с женою я в добром плаванье,
пусть в чужую жену влюблен, —
исключения — те же правила,
я укладываюсь в закон.