— Да так… не все тут согласны с тем, что мы — лучшие.
— Спартачи, что ли?
— Они.
— Ну, бля…
Он помолчал, затем внезапно нагнулся вниз и вытащил из-под сиденья непочатую бутылку пива. Протянул ее мне:
— Угощайся.
Я принял бутылку из его рук.
— Спасибо.
— Не за что. Давай — за победу!
— Давай.
Стукнулись боками бутылки, их звон гулко прозвучал в густом воздухе вагона. Через несколько мест от нас затянули футбольную песню. Поезд тронулся. Я возвращался. Назад, в привычный круг. Продолжать плутать по лабиринту, пробираясь в самое сердце его.
[1] Последние танки в Париже, «Империя».
Затишье перед бурей
Бывает, что сюда заходят и жрецы. Обычно они сидят особняком, не заводя ненужных разговоров. Молчание — их право, а возможно, и часть отправляемого ими культа. В любом случае к ним никто не лезет, и им не приходится тратить слова зазря.
Я остановился в этой дыре на пару дней. Взял передышку. Зиккурат — вот он, я почти дошел до своей цели, как и сотни других, которых с каждым днем все прибывает. Спешить некуда, неотвратимое наступит при любых раскладах, тут нашей воли нет — так считаю я.
Загружаюсь местным пойлом, слушаю, о чем говорят вокруг. Людей много, в основном беженцы. Бегут с насиженных мест, в смысле уже убежали. Странно, но среди них нет ни одного, кто бы знал хоть кого-нибудь из тех, кого тронула болезнь. Но все как один твердят о том, что сорвались с обжитых мест из-за эпидемии. Получается, что чума свирепствует где-то, но никто от нее не пострадал. Впрочем, до КПП лежат кварталы убийц — и наверняка там много народу отсеялось, если вы понимаете, о чем я.
Жрец заходит, пересекает зал и садится к стойке рядом со мной. Берет местное пойло, от которого плавятся мозги, швыряет хозяину несколько монет. Тот протягивает ему мутный замусоленный стакан.
— Твое здоровье, — говорит мне жрец, делает характерный жест и выпивает стакан залпом.
— Благодарю. Пропустишь еще стаканчик? За мой счет…
— Валяй.
Я заказываю ему еще стакан, оплачиваю из своих.
— Беженец?
— А что, похож?
— Не из местных. А в остальном — черт тебя знает.
Наверное, он решил нарушить обет молчания. Впрочем, это его дело.
— Иду к Зиккурату. Ищу разгадки.
— И как успехи?
— Пока никак. Загадок больше.
Он делает глоток.
— Думаешь, там сможешь узнать все, что хотел?
— Надеюсь.
— Ты заблуждаешься. Мы — не справочное бюро и не лавка цыганской гадалки.
— Я настойчив.
— Тебе нужно Знание?
Нужно ли мне Знание? Скорее всего, нет, но заполучить его представляется мне необходимым.
— Пожалуй, — отвечаю я.
— А если за него придется заплатить такую цену, что ты вынужден будешь отказаться?
— Это вряд ли…
— И тем не менее?
— Если ты имеешь в виду мою жизнь, то там, откуда я пришел, она могла сгореть в считанные секунды. Просто так.
— Ладно. Рискни. Мне-то что? Я предупредил. Давай еще по стаканчику?..
Его предложение мне нравится. Как и мое нынешнее положение. Этакое затишье перед бурей. Жаль, что рано или поздно все это кончится. Но так, пожалуй, и должно быть. Иначе зачем я проделал весь этот путь?
Разочарование — Песнь 6. Куплет 1
Разочарование — тонкая стальная игла, попавшая в ваш организм, по несчастливой случайности внедрившаяся под кожу и от места проникновения движущаяся по венам к сердцу. Разочарование несет в себе Смерть, а потому неизбежно. Ты не знаешь, где тебя ждет роковой укол, но он ждет тебя обязательно. Он ждет тебя среди бумаг и отчетов, составляемых тобой каждый день, среди рутинной пыли, опостылевших людей и лиц; он ждет среди сутолоки баров по выходным, среди плещущегося алкоголя, в бархатной коже женщин, в надеждах на будущее, везде. И тебе не уйти. Как если бы все мы вдруг стали кем-то еще…
Разочарование — неминуемый итог всего, а потому нет смысла бежать от него. Однажды, водя компьютерной мышью по поверхности стола, вглядываясь в мерцание монитора, прогоняя в уме запомненные раз и навсегда фразы, повторяя их в телефонную трубку, ты запнешься… и поймешь это. Обязан понять.
Время — ничто, и мы — ничто в этом времени. Нелепые, статичные, застывшие в смешных клоунских позах. Терзающиеся неразрешимыми вопросами подобно Гамлету, принцу Датскому. Мы не сможем поставить время раком, а оно нас — запросто. И оно это делает. Раз за разом.
Мне кажется, что я работаю на этой работе тысячу лет, и это действительно так. Я погряз в тошнотворной рутине, как монгольская конница в новгородских болотах. Вокруг будет меняться все: безумный мир, его оболочка и нутро, а я останусь тем же. Я помню все, что происходило тут весь прошедший год, и годом ранее, и двумя. Ничего не происходило…