Опустим ту деталь, что, конечно, при всей видимости теоретических возможностей роста, в первую очередь карьерного, а вслед за ним и роста уровня достатка, больше всех выигрывал в этой модели капиталист, который любезно открывал свои двери перед приезжими. Но таков был механизм этой фабрики поглощения: она вбирала в себя амбиции и устремления более жизнеспособных индивидов из провинции, чтобы выдать на-гора свой единственно возможный продукт: деньги или же, как их модно сейчас называть, бабки — бабло, которым капиталист в итоге набивал свои карманы.
Приезжие же большую часть зарплат тратили на плату ренты за съем жилья. Или же откладывали на приобретение жилья собственного. С тем расчетом, конечно же, что накопить удастся только часть суммы, а все остальное покроется ипотекой на двадцать лет, на погашение которой они готовы были бросить свои деятельные жизни. Иллюзия воспроизводилась, и проигравших как таковых, в чистом виде, не было. Петербург тянул к себе, люди ехали и отдавали все свои силы на то, чтобы стать его полноправными жителями.
Я отхлебнул из бутылки. Солнце начинало садиться за дома; тусклое сентябрьское солнце, похожее на последний куплет грустной песни. По верхушкам деревьев прошелся легкий ветерок. Неподалеку шумел проспект, оживленный в это время суток. Парк же, наоборот, казался притихшим и поникшим: листва облетала, на дорожках блестели лужи от недавних дождей, в искусственном пруду жались к железобетонным стенкам утиные стайки. Наступала осень — метафизическое время года, особенно здесь, в Петербурге: отчужденное, бескрайнее и потустороннее.
Есенин повесился здесь, Башлачев вышел в окно здесь же. Петербург был городом слома и надрыва; он бесцеремонно вторгался в судьбы людей, меняя их навсегда. Здесь постоянно шла борьба: борьба между человеком и городом, между личностью и окружающим ее миром, оскаленной тысячами зубов объективной реальностью. Пограничные времена года, вроде весны или осени, обостряли эту борьбу, вводя людей в пограничные же состояния, когда с одной стороны оказывалось бесконечное одиночество, с другой — жажда жизни и деяния.
Я не заметил, как ко мне на скамейку подсел какой-то мужик потрепанного вида, с бутылкой «Охоты Крепкой» в руке. На вид ему было лет сорок. Не опустившийся алкоголик, но видно, что крепко пьющий. Он судорожно глотал из своей бутылки, и я мог уверенно предположить, что у него долгоиграющее похмелье. Одет он был в косуху и потрепанные джинсы. Наверное, какой-нибудь старый рокер, который так и не просек, что Цой умер, СССР распался, а жизнь продолжилась.
Я достал пачку сигарет из кармана, выудил одну штуку и сунул ее в рот. Мой сосед сделал еще один глоток и повернулся ко мне:
— Закурить не найдется?
Я протянул ему пачку, которую еще не успел убрать в карман. Он вытащил сигарету и благодарно кивнул. Достал из кармана косухи зажигалку.
— Здесь живешь? — спросил он.
— Да, неподалеку.
— И я тоже. Всю жизнь на Охте прожил.
— Я недавно. Из другого города приехал.
— Понятно. Меня Серегой зовут.
Я представился.
— Давай, за знакомство, — сказал Серега, — и протянул свою бутылку. Я стукнулся своей бутылкой об его:
— Давай.
Мы выпили, каждый из своей тары. Я докурил и бросил окурок под ноги, вдавив его носком туфли в землю, мусорных урн в парке почему-то не было.
— Выполз вот воздухом подышать, — продолжил Серега, — вчера поддали хорошо, до сих пор плохо.
— Ничего, сейчас полегчает, — я показал на его бутылку.
— Если бы… уже третью пью, а до сих пор мутит. Лучше бы водки.
— С водки уберет сразу, чего хорошего?
— Может, и уберет. Только все равно лучше.
Помолчали.
— А хочешь, я тебе стих расскажу, собственного сочинения? — прервал молчание Серега.
— Валяй, если есть желание.
Я глотнул пива и отметил про себя, что в бутылке его осталось на самом донышке.
Серега откинул голову, нахмурил лоб, что-то вспоминая, и затем изрек:
У Карлсона спиздили мотор,
Когда он спал, уткнувшись мордою в варенье,
Проснувшись, понял: это приговор!
И сделал с крыши шаг без капли сожаленья…
Летя над ржавчиной стокгольмских крыш,
Кричал: прости меня, Малыш!
Надеюсь, что простишь…
Вот так. Стих мне, в общем, понравился. Довольно необычно. Возможно, Серега был не так прост, как показалось мне сначала.