— Конечно, допивай.
— Вот видишь, мама, хорошего человека спугнула, — сказал Серега маме, когда я пожал его руку.
— А и правильно. Нечего с тобой, бездельником, хорошим людям знакомств водить.
— До свидания, — попрощался я с Серегиной мамой.
— До свидания.
— Верь в Бога, дружище! — крикнул мне вслед Серега.
И я пошел прочь. В конце концов, пора было и домой. Иначе моя терапия после трудного рабочего дня грозила вылиться в очередное недомогание назавтра.
Перешагивая через первые сентябрьские лужи на посыпанных гравием дорожках, я прошел парк, который с траурными нотками шелестел опадающей листвой, мимо прудиков со скучающими утками и скамеек с немногочисленными посетителями, перешел улицу за парком и углубился во дворы. Здесь был мой дом.
День кончался, мне было легко и немного грустно. Все по кругу: весна, лето, осень, зима, снова весна. Жизнь проходит, а мы не замечаем ее. Она шелестит мимо осенней листвой, тикает стрелками часов. Мы знакомимся со случайными людьми, говорим ни о чем, по сути своей, бросаемся словами, а смысл, истинный смысл бытия, всего сущего, неуловимо ускользает от нас. Хотя…
Быть может, из этих обрывистых фраз, случайно брошенных слов, вроде тех, что сказал Серега в полупьяном бреду, и ткется реальность. Именно из них составят книги о нашей эпохе. Чтобы потомки знали. Чтобы видели, насколько пронзительное и пустое время застали мы.
Двухтысячные. Нулевые. Говорящие цифры. Время Ноль. Время, когда люди производят пустоту и торгуют пустотой, когда главное слово — Стабильность, потому что нет ничего стабильней пустоты, и она превалирует над всем. Эти фразы — единственное наполнение этого времени, его суть. И эта водка, выпитая с первым встречным…
Потому что дороже первого встречного в этом мире пустоты нет никого. Все родственные связи оборваны, невольно превратившись в атавизм прошлых времен, темных веков родоплеменной структуры, все дружеские узы относительны, потому что в мире пустоты нет настоящей дружбы, есть привязанность, получение взаимной выгоды из нее, но нет дружбы, увы. Дружба покупается и продается. Дружба нивелируется белыми полосами френдлент в социальных сетях, предложениями о дружбе, появляющимися в виде плюсиков и цифр в меню. Плюс один, плюс два, плюс тысяча. Мы приобретаем не друзей, но плюсы.
И только первый встречный остается чем-то истинным, не тронутым болезнью пустоты. Ему по определению ничего от тебя не нужно, как впрочем и тебе от него. Он говорит тебе разные вещи, зачастую тяжелые для тебя, без всякого снисхождения. Начистоту. Без обиняков. Там, где друг деликатно промолчит, незнакомец выскажет все. И это все — и есть соль жизни. Суть нашего времени. Времени бескрайней пустоты.
Вопросительный танец
Мы задаем себе вопросы, на которые не существует ответа. Эта реальность мертва, а иной нам не предоставлено. День за днем я прохожу улицы этого города, день за днем пробираюсь сквозь лабиринт в самую гущу — ЧЕГО?
Если б я знал…
Солнечные блики пляшут на клинке зазубренного ножа, холодного и острого. Так выглядит смерть или ее подобие. Возможно. У нее много масок, и все ей идут.
Очередная улица, вьющаяся маленькими торнадо пыль, пепел и песок. Дебри сознания, переплетения слов, клубки смысла — здесь все так. Очередные сутки пути, до дрожи в коленях. Я иду, поглощая себя.
Иногда появляется незримый собеседник: или Человек-с-головой-Быка, или Тропарь-без-глаз, я веду с ними неосмысленные диалоги. Вроде:
— Какой курс жизни на сегодня, братец?
— Это неконвертируемая валюта. Большинство выбирает смерть.
— Ага…
И так — до бесконечности. Не то чтобы обозначился тренд, но совокупность событий и слов — она рождает такое качество реальности.
Говорят, чума за пределами города наступает, подобравшись к нему вплотную, теперь очаги фиксируются даже здесь, в тени Зиккурата. Это гонит людей от окраин к центру — в самую гущу — ЧЕГО?
— Собственных иллюзий, — подсказывает мне Незримый.
— Ага. Так их там и ждут.
— Ты там тоже не особо нужен…
Такие дела. Я бегу от чумы вместе со всеми, как и все — в никуда. По лабиринту — навстречу Зиккурату, где кровавые жрецы, возможно, имеют вакцину. Возможно, у них есть ответы на мои вопросы. Хочется верить.
— Вера — страшный яд. Она сжигает изнутри. Подменяет реальность, как шулер крапленые карты — подсовывает ее суррогат. Красивую картинку вместо тысяч и тысяч гниющих трупов. Когда уходит жизнь — тебе остается смерть, ее ледяной поток, наполняющий немеющее тело, уносящий дух в иные реальности… Когда уходит вера — тебе не остается ничего. Совсем. Одна звенящая пустота. И Ее Величество Боль.