Но у меня нет ничего и сейчас. Боль пронзает меня изнутри. Как и тысячи безответных вопросов.
Я встречаю толпу беженцев на одной из площадей. Они выглядят тяжелобольными. Изнутри их пожирает страх. Над их головами клубятся облака слов, превращенных в гнилые испарения полушепота:
— По новостям на «Первом» сказали, что ВВП за прошлый год вырос втрое…
— Юных неонацистов осудили на пожизненные сроки.
— Он устал, он хочет уйти.
— Купи себе игуану, мы все хотим уйти…
— Когда все это кончится?
Вопросы, выкристаллизованные на поверхности, словно соль на дне чашки с испаренной жидкостью. Они преследуют нас днем, скользя позади легкими тенями, они караулят нас ночью, сгущаясь в сумерках, обретая свинцовую предопределенность. Эти вопросы разрушительны, они же — источник чумы.
— Что ждет нас в конце лабиринта?
— Ты действительно хочешь это знать?
Я боюсь это знать.
Новые горизонты — Песнь 3. Куплет 2
Дождь раскинулся по улице сырой паутиной, обернув собой дома, троллейбусы и людей под нелепыми зонтами. Осень наступала по всем фронтам: она шла волной ветра по верхушкам деревьев, свинцовыми тучами со стороны залива, холодной моросью вдоль русла Невы от Ладоги. Петербург погружался в привычное состояние: сонливый, сумбурно-тягучий анабиоз. Кровь замедляла свое движение в венах людей и в железобетонных жилах домов.
Я нырнул в двери первого попавшегося кафе на площади. Внутри было людно и накурено. То, что надо. Найдя взглядом свободный столик возле окна и пробравшись мимо оживленно беседовавших людей, сел за него. Через минуту официантка положила передо мною меню.
Пробежав по нему глазами, я решил для начала выпить кофе. Та же самая официантка принесла мне маленькую чашечку эспрессо с кусочком шоколада. Поблагодарив ее, я поднес чашечку к носу, с упоением вдохнул и сделал небольшой глоток темной горечи.
По стеклу ползли жирные капли влаги, дождь и не думал заканчиваться. Полчаса назад подошла к концу моя рабочая неделя, и я размышлял над тем, как мне провести выходные. Идти домой не хотелось. Не сейчас, по крайней мере. Дома — рутина и скука.
Я пил кофе и наблюдал за людьми, продирающимися сквозь дождь на площади. Куда они спешили? В метро? В снующие туда-сюда неугомонные и неуправляемые маршрутки под водительством приезжих из Средней Азии шоферов? В свои дома-крепости, притихшие под непрекращающимся октябрьским дождем и от того кажущиеся не такими уж и неприступными? Кто их знает.
Было в этом что-то надрывное и трагическое, похожее на побег смертных существ, осознавших тленность своего существования, от неминуемой смерти. Но смерть, как и осень со своим верным спутником — дождем, настигала. Она находила всех и вся, все видящая и все знающая, просчитывающая ход за ходом в этой партии, собственной партии. От нее не убежать…
И надо ли? Вспомнилась странная фраза из какого-то полузабытого разговора, а может, сна: смерть — лишь мера внутренней свободы. Обретая ее, мы обретаем все. Мы становимся абсолютно свободны от всех обязательств, а главное — от этого непрекращающегося и в общем-то бессмысленного бега. Мера внутренней свободы. Жизнь в обмен на нее.
Допив кофе, я заказал бокал вина. Надо было развеяться. Дождь удручал, и мысли в голову лезли соответствующие. За соседним столиком сидела компания молодых людей, по всей видимости, студентов. Они что-то бурно обсуждали. Я расслышал знакомые имена Канта и Сартра. Наверное, предметом дискуссии было занятие по философии. Я невольно вспомнил свое фиаско на философском факультете.
Черт с ним. Все условно в этом мире. Невозможно добиться всего и сразу. Иначе было бы нарушено равновесие, и нашей планете рано или поздно пришел бы конец. Реальность рухнула бы, пала, не выдержав нашей мощи, как ушедшая на дно Атлантида…
Эта случайная мысль невольно подвела меня к мысли следующей: о конце света. В последнее время все больше людей говорило о нем как о чем-то совершенно реальном и неминуемом. Был вытащен на свет календарь давно павшей цивилизации южноамериканских индейцев, проводилась довольно сосредоточенная аналитика глобальных катастроф. Думаю, свою роль здесь сыграл и финансовый кризис: когда маска благонадежности спала с лица капиталистического мира, обнажив его внутренние диалектические проблемы, вслед за крушением ряда экономик стала очевидна возможность разрушения вполне себе осязаемого и физического, на сей раз уже в масштабах целой планеты, возможность наступления хаоса по всем направлениям.