Про нас не напишут книг и не снимут захватывающих фильмов. Мы — крайнее проявление кризиса, за которым возможна только пустота.
Может, поколения за нами и будут лучше, но вряд ли даже им уготована та же глубина, что когда-то имелась в далеких хрестоматийных предках. Нас же ветер времени совсем сотрет в песок. Так нам и надо…
…Мне что-то говорит Марина, затем я слышу голос Макса, следом голос Кирилла, потом голос Юли и снова голос Марины. Голос за голосом — словно несущиеся в вихре таинственной карусели.
Все куда-то летит, я слышу одни голоса, а люди растворяются и пропадают. Наверное, я перебрал. А может, и нет. Все относительно. И все неважно. Кроме этого бесконечного кризиса в головах. И города убийц.
Призрачный танец
Условный рефлекс повседневности гонит нас в несуществующую реальность. Наши деревья прорастают ветвями в осознанное не-существование. Выдуманные миры манят в свои раскаленные объятия. Мы бежим им навстречу, они иллюзорно испаряются в тяжком мареве.
Посреди улиц на маленькой площади раскинулась ярмарка. На фоне непрекращающегося движения беженцев и лихой игры выслеживающих их убийц она выглядит сюрреалистической фреской, обожествляющей безумие. Да так и есть.
Я иду между ярмарочных шатров и телег, пробираюсь в застывшей подобно желе толпе — осматриваю прилавки, вглядываюсь в людей и их тени. Что привело их сюда? Кому понадобился этот торг посреди океана безумия? Неужели даже на последнем ковчеге последние из выживших будут что-то продавать и покупать?
— Безусловно.
— Купля-продажа в крови…
— Смерть и ни капли любви…
Чьи это слова? Что за безнадежные рифмы? Кто тот незримый собеседник, чей голос, подобно звону комара, назойливо засел в голове?
Солнце висит в зените, выжигает город. Звон лопающихся струн катится по переулкам, скребется в окна домов. Пожиратель огня заглатывает сноп пламени и через секунду выплевывает его в толпу. Толпа ахает и расступается. Все словно позабыли, что смерть крадется по следу.
Останавливаюсь у одной из торговых палаток. Вокруг шевелятся, открывают рты и издают протяжные звуки призраки, армия призраков. Это последнее шоу для них. Скальды смерти сложат о них песни.
Я покупаю страшную маску у торговца с обожженным лицом. Торговец кивает в сторону пожирателя огня:
— Я и сам из их племени.
Понятно, откуда ожог. Я бы пошутил: мол, ты и сам из их плАмени, но не хочется. Маска вроде тех, что были у индейских жрецов, если я не ошибаюсь. Вокруг рта с нарисованными острыми клыками размазана подсыхающая кровь. Самое то, чтобы скрываться от рыщущих убийц. Ступивший под сень смерти для всех остальных не виден, а ее скупые на слова прислужники ценят такие штучки.
— Выбрал ремесло поспокойнее?
— Как знать, как знать…
Играет шарманка, звенят цимбалы. Обезьянка жонглирует апельсинами, скучающий дрессировщик крутит папироску с гашишем. На каруселях катается праздный люд, соломенные человечки, осоловевшие от собственной безнаказанности, осиротевшие от чужой подозрительности. Пусть веселятся — недолго им осталось.
— Как и тебе.
— Как и мне.
Мой незримый собеседник исчезает, я не слышу его голоса. Я отошел в сторону, за шатры и повозки, наблюдаю за толпой, кручу в руках маску. Маска тяжела, наливается в руках свинцовым грузом. Люди на ярмарке пляшут и поют. Надеваю маску.
Я вижу их, они — призраки, души тех, кого хоронят в глуши, подальше от людей, за кругом привычного, за обжитой землей. Они — призраки, блуждающие за краем ойкумены, знающие тайны, недоступные живым. Они все здесь, смотрят и ждут. Ждут и наблюдают.
Их много, и армии их прибывает. Ловко маскируются, я чувствую себя в очередной раз обманутым. Людей здесь давно нет — призраки торгуются с призраками. Смерть волной прошла по улицам, провозгласив торжество пустоты. Куда спешить — задаю я вопрос самому себе, — если конец для всех одинаков?
Будни — Песнь 4. Куплет 2
Возможно, однажды нам и придется ответить за все. Даже, скорее всего, придется. Мы слишком долго были убийцами, однажды настанет пора сыграть роль жертвы. Но пока что у нас еще есть шансы. Хотя бы пройти свой лабиринт до конца. Поэтому придется идти дальше, сквозь страхи и боль.
Боль. Она словно паутина оплела мою голову. В центре паутины — пульсирующий островок, который кроме как адом кромешным не назовешь. Кажется, там кончаются вообще все чувства, и только боль достигает максимальной концентрации, чтобы выплескиваться разрушительными волнами в мой мозг.