Я расплатился и вышел из магазина. По пути заглянул еще в киоск с шавермой и взял две штуки — желудок настоятельно рекомендовал подумать о завтраке, а на содержимое Юлиного холодильника, да и вообще на ее кулинарные способности, положа руку на сердце, я не возлагал надежд.
Сложив все в пакет, я направился назад, к Юлиному дому. Можно было продолжать наш праздник жизни. Хотя бы на время забыть об убийцах, об их тихих шагах в душной пустоте покинутых городов.
Мимо меня проехал троллейбус, я успел разглядеть на маршрутной табличке, вставленной в боковое окно, что одной из остановок было кладбище. Вот так-то. Не стоит забывать. Жизнь — это троллейбус. И главное, чтобы на крутом вираже рога не слетели с проводов. Ага.
Подойдя к Юлиной парадной, я вдруг понял, что забыл номер квартиры. То ли пятьсот семьдесят два, то ли пятьсот восемьдесят два. Набрал наугад первый вариант. Через некоторое время ответила Юля:
— Да?
— Это я.
— Заходи.
Домофон запиликал, и дверь открылась. Мой маленький квест окончен, я возвращаюсь. Дождавшись кабины лифта, поднялся на седьмой этаж. Дверь в Юлину квартиру была открыта. Я вошел и закрыл ее за собой.
— Быстро обернулся, — констатировала Юля, завидев меня.
— А чего медлить? — ответил я вопросом.
Юля промолчала в ответ.
— Я тут взял шампанского и немного еды, ты не против?
— Нет.
— У тебя есть микроволновка?
— На кухне.
Через пять минут я открывал шампанское и разогревал купленную шаверму в микроволновке. Еще через пять минут мы сидели в комнате и пили шампанское. На большой тарелке лежали остатки шавермы.
— Знаешь, иногда мне кажется, что люди меня совсем не понимают, — я достал сигарету.
— Неудивительно. Ты говоришь странные вещи.
— Не столько странные, сколько страшные. Им жутко признавать, что этот мир не принадлежит им.
Юля последовала моему примеру и тоже полезла за куревом. Я чиркнул зажигалкой и помог ей прикурить.
— Вообще-то он не принадлежит и тебе.
— Мое отличие от них в том, что я это признаю.
— Ты считаешь нас, — Юля сделала неопределенный жест, видимо, показывая свою солидарность с остальным населением планеты, — глупее себя.
— Я этого не говорил.
— Но подразумевал…
— Нет. Я не умнее. Единственное, в чем я действительно превосхожу остальных — так это в смелости. Я не боюсь признаться себе, что я — никчемная тля, прыщ на поверхности Земли.
— С этим знанием вообще-то трудно жить.
— Трудно. Поэтому цена истинной жизни и высока. По крайней мере, я хотя бы представляю ее. А что будет легко — никто и не обещал.
— Надо быть проще.
— Возможно. Только кому от этого станет легче?
— Ладно, — Юля сдалась, — не стоит обсуждать такие сложные темы. От них только голова начинает болеть, а ничего не меняется.
— Вот тут ты права. Давай еще выпьем.
— Давай.
Мы выпили. Я налил еще. Полет в бездну продолжался, останавливаться никто не думал. Лучше так, чем бессмысленно истлеть, никогда не рискуя. Молодость мира — это звон натянутых нервов.
— Как ты думаешь, любовь существует? — спросил я Юлю.
— Не знаю. Смотря, что вкладывать в это понятие.
— Да хоть что-нибудь. Например, привязанность к какому-нибудь человеку.
— Ну, тогда это и будет привязанностью, а не любовью.
— Ага.
Я сделал большой глоток шампанского.
— Давай на брудершафт?
— Давай.
Выпили на брудершафт. Поцеловались.
— Ты выйдешь за меня?
— Нет.
— Почему?
— Ты слишком много пьешь и говоришь странные вещи.
— Тогда хотя бы займись со мной сексом…
Время давно перевалило за полдень, за окном медленно, но верно близился к концу короткий зимний день. Шампанское было благополучно выпито. Мы даже успели поспать еще пару часиков.
Я сидел у ноутбука и думал, что бы такое включить. Рядом в пепельнице тлела сигарета. Юля ушла принимать душ.
Мои мысли витали где-то далеко, за пределами этого мира, даже за пределами города убийц, вне его лабиринтов и зиккуратов. Я думал о вечности, о ее незыблемости, о нерушимых столпах времени, в сравнении с которыми все мы — ничто.