Думая о приближающейся весне, я вернулся на вокзал, откуда начал свой путь. Колпино в моей памяти почти не оставил воспоминаний о себе. Возможно, следовало приехать сюда в другое время года; зимой город казался безликим, даже несмотря на то, что с неба старательно лупило своими лучами яркое солнце.
Еще через пятнадцать минут я погрузился в электричку и отбыл в направлении Петербурга. Вагон был полупустой, я опять сел к окну. Достал из пакета минералку и чипсы.
Отправляя чипсы в рот, я вновь думал о бессмысленности. Бессмысленность, становящаяся системной, как бы парадоксально это ни прозвучало, рано или поздно преобразуется в смысл.
Мир безостановочного товарооборота бессмыслен на первый взгляд, но если принять за смысл непосредственно сам товарооборот, то и мир наполняется смыслом. Смысл этот мерзкий и скользкий, но при этом легко и быстро усваиваемый человечеством.
Словно смерть, выкашивающая своей косой целые города с одной целью: утверждением смерти. Мы покупаем для того, чтобы продавать — и наоборот. Кажется, эти ценности давно заменили нам даже религию.
Человечество само плодит бессмысленность. Эта бессмысленность, совершаемая систематически изо дня в день, приобретает статус смысла, а со временем и замещает все остальные смыслы. Мы потребляем исключительно ради потребления. И тем самым уничтожаем в себе саму основу жизни и человечности. Мы — самые хладнокровные из убийц. Охотники за головами охотников за головами…
По вагону один за другим сновали торговцы-всем-что-вам-угодно. Их голоса сливались в один мощный громоподобный рык, который гулкими раскатами отдавался в барабанных перепонках: «Покупай!», «Потребляй!», «Уничтожай!» Мы все были всего лишь винтиками одной огромной системы потребления.
— Чего они от нас хотят, сынок? — обратился ко мне сосед напротив, пенсионер с изъеденным морщинами лицом и орденской планкой на груди, указывая на вездесущих торгашей.
— Чтобы мы покупали их товары, отец.
— Но зачем?
Дед попал в самую точку. Будучи порождением совершенно другого мира, другой системы координат и ценностей, он искренне не понимал законов мира нынешнего.
— Да, в принципе, незачем, просто так.
— Вот-вот. Все у них просто так, — завелся пенсионер, — купи просто так, съешь просто так, живи просто так. Куда мир катится?
— Никуда он не катится, отец. Уже прикатился.
Пенсионер не унимался. Он остановил идущую по проходу женщину-торговку:
— Что вы продаете? — спросил он.
— Мороженое. Желаете?
— Упаси бог, — дедуля почти закричал, — зачем вы это делаете?
Торговка пожала плечами:
— Не хотите — как хотите. Зря только людей отвлекаете…
— Вы — не люди, — резюмировал пенсионер так, что примолк весь вагон.
— Сумасшедший какой-то!.. — поспешила удалиться торговка.
Я прикинул, мог ли быть старик сумасшедшим. Скорее всего — нет. Даже наоборот. Сумасшедшими были все мы: мы покупали и продавали вещи, которые были нам не нужны, вообще никому не нужны. А старик был нормальным. Он не плодил бессмысленность и потому просто не мог понять, как и зачем она захватывает мир.
А она захватывала. Она ползла отовсюду: стальными клешнями телевизионной рекламы, вездесущими щупальцами супермаркетов, ощеренными жвалами менеджеров по продажам. Она потребляла нас, так же, как мы потребляли всю эту ненужную нам продукцию. Она переваривала нас и превращала в продукт. Чтобы продать нас дальше…
Через сорок минут я прибыл на Московский вокзал. Вышел из электрички. Постоял, глядя на плывущий мимо поток людей. Еще раз подумал о смысле. Потом о доме. Снова о смысле…
Мы — убийцы смысла. Рано или поздно мы уничтожим его окончательно, все потеряет смысл. Тогда не станет и нас. И это правильно. А я — поехал домой.
Танец Мертвых Слов
Любое знание убийственно, любая книга опасна. В них сокрыт яд, который может убивать очень медленно — на протяжении всей жизни. Ты даже не заметишь, как он испепелит тебя изнутри.
Любое знание — запретно, а плод запретный — сладок. Мы охотимся за ним, не теряя ни мгновения времени, отдавая этой охоте все силы. Тем более опустошительны итоги: мы становимся никем.
Удивительно видеть тут библиотеку. Однако она вписывается в общую логику происходящего: знание-смерть хранится в логове убийц. Я вхожу под сень хмурых камней. Неживое отчаяние хранится в них, дышит ледяным дыханием, пульсирует нервной жилкой последнего дня.