За мутным поцарапанным стеклом мелькали деревья и телеграфные столбы. Проносились маленькие спящие деревушки. Блестели темной водой ручьи и канавы, разбухшие от паводка. Я снова порадовался, что на улице весна. Время пробуждения. Время освобождения от оков холода и ледяной корки всепоглощающей тоски.
Поезд летел вдаль, сминая пространство; летело время, убивая секунды, минуты, часы. Мертвые, они падали в темноту за стеклом и там находили покой. Я мчался дальше…
— …Ладно, я пошел.
— Ну, бывай, — услышал я за спиной, затем хлопнула дверь вагона.
Я обернулся. Один из двух собеседников ушел в вагон, видимо, спать, другой курил теперь в одиночестве, по-прежнему сжимая бутылку пива в руке. Заметив, что я обернулся, он выдохнул дым и сказал:
— Хорошая сегодня ночь, не правда ли?
Я пожал плечами. Ночь действительно была хороша. Особенно, если ты ехал из обыденности в неизвестность.
— В Москву? — задал он следующий вопрос.
— Да, — коротко ответил я.
— Понятно. И чего вы все там забыли?..
Вопрос этот, как я понял, предназначался не мне конкретно, а был обращен неограниченному кругу неизвестных оппонентов, поэтому я пропустил его мимо ушей. Мало ли кто и зачем ехал?..
— У меня лично там друзья, — ответил я. — Повидаться еду. Сам разве не туда путь держишь?
— Не-а. Сам я держу путь в славный город Тверь, все мои друзья там.
— Ясно. Не нравится Москва?
— А чего в ней может нравиться? Не то Вавилон, не то Содом… Бездушный город.
— А Питер?
— И Питер по-своему тоже. Но в Питере все немного по-другому.
— А по-моему, везде все одно. Замкнутый круг.
— Это да.
Я затянулся напоследок и выкинул окурок в пепельницу, закрепленную на двери вагона.
— Меня Ильей зовут, — представился мой собеседник и протянул руку.
Я ответил рукопожатием и назвал свое имя.
— Будем знакомы, — произнес Илья, — пива хочешь?
— Не откажусь.
— Тогда я сейчас, — и он исчез в вагоне, предварительно отправив щелчком окурок в пепельницу.
Я снова повернулся к окну, мы проезжали какой-то поселок, в темноте слабо мерцали фонари, освещая контуры домов и сараев. На разбитой дороге блестели лужи, отражая огни проходящего поезда.
Хлопнула дверь за спиной, вернулся мой новый знакомый Илья. Я проводил взглядом исчезающий во тьме поселок, который мы только что проскочили, и повернулся к окну спиной.
— На, держи, — Илья протянул мне бутылку пива.
— Благодарю.
— Не за что. У меня еще много, — он улыбнулся.
— Основательно собрался…
— Не то слово. Сам не понимаю, зачем столько взял. Словно околдовали меня… Да в натуре околдовали! Я в эти магазины когда захожу, всегда кучу всего ненужного покупаю. Лучше б их вообще не было, этих магазинов, а то после них — лишь ветер по карманам…
— Ага.
— Ты кем работаешь?
— Менеджером по продажам. Так что понимаю, о чем ты, — я открыл подаренную бутылку пива зажигалкой.
— Понятно. Да, уж кому я тут буду про эту кухню рассказывать…
— Еще бы.
Илья достал сигарету.
— А я музыкант, — он повертел сигарету в руках, не торопясь прикуривать.
— Нормально. На чем играешь?
— На всем. Духовые, ударные, гитара…
— Неплохо!.. — я улыбнулся и глотнул пива.
— Давай сыграю.
— На чем?
— Сейчас увидишь.
Илья убрал сигарету за ухо, порылся в карманах своей куртки и извлек на свет губную гармонику в деревянном футляре. Открыл футляр. Гармоника была длинная с двумя рядами духовых отверстий. Ее полированные поверхности приятно блестели в свете тамбурного светильника.
— Вдарим по блюзу? — спросил меня Илья и, не дожидаясь ответа, заиграл.
Тамбур заполнила тягучая мелодия далекой незнакомой страны, оживляя в сознании картины тростниковых зарослей по берегам большой реки, несущей свои воды с севера на юг. Это была музыка негров с плантаций и одиноких странников, путешествующих по стране в вагонах товарных поездов. И вместе с тем это была музыка родной мерзлоты, ссутулившихся в темноте деревень, прячущихся в перелесках погостов, музыка ветра и талой воды. Завороженно я слушал эту фантасмагорическую мелодию, дышавшую иной жизнью, ловил ноздрями запах угля, которым пропах вагон и который неизменно ассоциировался с железной дорогой. Я был другим, человеком за пределами круга, по которому привык бегать изо дня в день, словно белка в колесе, и эта мелодия тоже была другой, из-за пределов круга, незнакомой и волнующей.
Илья играл, и время переставало существовать. Пространство сминалось и казалось миниатюрным, хилым и беспомощным под напором звука, льющегося из губной гармоники. Губная гармоника была медиатором, проводником в мир иных чувств и ощущений, она открывала такие бесконечные дали, которые невозможно было даже представить.