– Альен, – она вздрогнула, умолкла и покраснела.
Бедная девочка. Временами жаль. Если бы не обряд Уз Альвеох…
Но обряд должен совершиться, и они оба знают об этом. Должен – во имя Хаоса и Фиенни. Ради того, чтобы разрушить смерть, чтобы законы мира остались в прошлом.
Чтобы ты вернулся. Не спорь, что хочешь этого.
Альен поднялся навстречу Тааль – с подобающей случаю мягкой улыбкой. Поздоровался и спросил:
– О чём ты поёшь, Тааль-Шийи? Звучит красиво.
– Для тебя – скорее уж странно, – она внимательно, не поднимая глаз, изучала мох под ногами. Альен видел по-птичьи хрупкую линию её подбородка и острые ключицы.
– Ты не ответила. О чём?
Тааль всё-таки взглянула на него – с нечитаемым выражением. Не с затравленным, как сегодня утром, но и не с благодарно-счастливым, как в первый день их знакомства. Тени от ивовых веток плясали по её лицу, делая его не таким невзрачным. Что-то надломленное было в ней сегодня – безжалостно напоминая о…
Нет. Хватит.
– Боюсь, объяснить не сумею.
– А перевести на мой язык?
– Пересказать? – Тааль неуверенно помолчала. – Не знаю. Могу попробовать.
Альен протянул руку. Это далось не так уж легко: снова пришлось напомнить себе о предстоящем обряде Уз. Он должен.
Должен рушить ещё одну жизнь, получая от этого (изредка) своеобразное, но привычное удовольствие. Но разве вся жизнь не устроена так же?
Жизнь и смерть. Прав ли я, учитель?..
– Я был бы тебе благодарен. Хочу записать слова.
***
Из песен майтэ по имени Тааль из Обетованного, превращённой в человека чарами духов стихий.
Источник: личные записи Альена Тоури, лорда Кинбраланского, бывшего Повелителя Хаоса. Обнаружены после Великой войны.
Красота – от боли, боль – от красоты. Так всегда было и будет. Шипы продолжают розу, а мы готовы вдыхать до предела её аромат, кончиками пальцев проводя по бархатистым лепесткам, любоваться переливами от алого до багрового, глубокими, как ночной кошмар, – даже (или особенно?) тогда, когда больно. Шипы продолжают розу. Меч продолжает рыцаря – ясноликого витязя, защитника слабых и притесняемых. Меч – кусок стали, созданный, чтобы отнимать жизнь. Убивать, просто и грубо протыкая плоть.
Боль продолжает красоту. Боль порождает красоту. Боль входит в тебя, стиснув красоту в объятиях капризного ребёнка, – и ты наконец-то чувствуешь, что живёшь.
Живёшь в неправильном «сейчас». Больное сознание, искажённое чем-то вроде дурманящих снадобий или «воздушного порошка»? Порочность? Грех, за которым последует покаяние?
Может быть. Пусть.
Нужно быть хоть чуточку (хоть наедине с собой, в крепко запертой комнате) храбрым, чтобы признать: боль неразрывна с красотой, как лунный свет – с ночью. Если жаждешь одной, без другой тоже не обойтись. Поэтому аскеза невозможна: подлинное самоистязание – во имя богов ли, демонов Хаоса, духов или идеи – есть наслаждение.
Боль. Красота. Страсть. Смерть.
Чаща из четырёх сосен, ловушка с четырьмя мышеловками – долгие века смертные мечутся в ней, хоть и честолюбиво мнят, что прорываются в неизбывные дали. Мы хотим и боимся боли. Избегаем её, потому что боимся. Так ребёнок вздрагивает от мысли, что под кроватью сопит чудовище – но от этого не становится меньше соблазн скинуть одеяло и наконец заглянуть…
Красота – от боли, боль – от красоты. Огонь красив, когда кожа идёт волдырями. Палач красив, когда методично проводит пытку. Рожающая женщина-человек красива, когда стискивает зубы, краснеет и исходит потом, силясь не закричать.
Это не болезнь, не уродство, не отклонение. Не безумие, уж подавно – ах, не смейся, господин мой, и не безумие. Ты зовёшь меня сумасшедшей птицей, даже не представляя, насколько не прав.