— Мы тебя похоронили, — продолжал Ник, — а еще через два часа узнали, что ты жив, что тебя волочило по дороге через пол-Москвы, и что ты чуть ли не герой вечерних новостей. И тогда нас второй раз дернули на допрос.
Ник перевел дыхание.
— Ты не стоишь слез черного брата, — закончил он. — И мне даже не интересно, как ты оказался в месте, где убили твоего деда.
Ник замолчал.
— Я не хотел, — ответил Корби. Ему показалось, что вот, вот сейчас это произойдет: Ник бросит трубку. Но этого не происходило. На линии была тишина. Корби понял, что снова должен говорить, как полчаса назад говорил за столом на Аниной кухне.
— Мои родители умерли, — сказал он, — и я порезал вены.
Его голос сорвался.
— Я ненормальный, — продолжал он. — Когда Андрей погиб, у меня стало сносить крышу. Не сразу. Сначала я просто испугался, что меня посадят. А потом у меня стало сносить крышу.
Ник слушал молча.
— Как будто все повторилось, — тихо сказал Корби. — Кровь, смерть, машины ночью. Я снова захотел покончить с собой. Прошлой ночью дед нашел черного психиатра, и тот вколол мне какую-то дрянь.
— Это правда? — спросил Ник.
— Да, — подтвердил Корби. — А утром я сбежал из отделения, потому что снова хотел себя убить.
— Ара что-то про это сказал, — вспомнил Ник.
— Я прошел полквартала, — закончил Корби, — а потом они меня забрали.
Ник молчал.
— Не надо меня ненавидеть, — голос Корби опять сорвался. — После смерти деда я испугался, что вас с Арой тоже могли убить. Я позвонил узнать, как у тебя дела.
— Не знаю, — наконец, сказал Ник. — Наверное, очень плохо.
— Нам нужно встретиться, — сказал Корби.
— Зачем? — спросил Ник.
— Чтобы держаться вместе, — ответил Корби. — Мы в опасности, и нужно что-то придумать.
— Я не уверен, что хочу тебя видеть, — ответил Ник. — Извини, Корби. В какой-то момент мне слишком понравилось думать, что ты тоже умер.
Корби пришло в голову, что ситуация странным образом перевернулась. Несколько дней назад он вот так же отвергал дружбу Андрея: гнал навязчивого мальчика от себя, просил его не звонить и не появляться.
— Ник, — сказал Корби, — я никому не хотел причинять боль. Я просто хотел не испытывать ее сам.
— Это пустые слова, — ответил Ник.
И Андрей тогда тоже говорил много слов. Корби не знал, были ли они пустыми, но точно помнил, что они до него не доходили. Отношение Корби изменилось только тогда, когда Андрей погиб.
— Ник, — еле слышно спросил Корби, — как ты можешь говорить, что тебе это понравилось? Что тебе понравилась моя смерть?
Ник ответил не сразу.
— Обещай мне, что не позвонишь Аре, — сказал он.
— Почему я должен тебе это обещать? — затравленно спросил Корби.
— Потому что он может сойти с ума, если ты не оставишь его в покое, — сказал Ник. — Мы все можем сойти с ума. Ты сам сказал, что сумасшедший. Твое безумие заразно. Я тоже в эти дни вспомнил, как умирала мама, и я не хочу этого больше.
Корби вдруг понял, что ему было дано почти невозможное. Это невозможное ему дали друзья. Четыре года он жил в неведении. Посреди разрушения и смерти он снова стал счастливым. От ненависти, которая заставляла его бросаться даже на траву и деревья, он пришел к тому, что снова смог дышать воздухом, ходить в школу, слушать музыку, смеяться.
«А Ник? — подумал Корби. — У него умерла мать, а его отец медленно спивается. Ара? Он живет с матерью-кликушей, которая таскает его, чернокожего, в армянскую общину, где он никогда не будет своим. Мы все должны были быть несчастны на протяжении всех этих четырех лет. Но мы были счастливы. Пока не погиб Андрей».
— Все кончилось со смертью Андрея? — спросил Корби. — Вся наша дружба?
Ник молчал. Корби на глаза навернулись слезы.
— Я благодарен, — пробормотал он, — что мы были вместе. И я не могу тебе обещать, что не позвоню Аре. Потому что он и мой друг тоже, и только он может мне сказать, что не будет со мной общаться.
В трубке раздались гудки. «Все-таки Ник бросил трубку, — подумал Корби, — как он и сказал, мои слова ничего не значат». Подросток выронил телефон из рук и отчужденно уставился на пелену серого дождя за окном.
— Все-таки ты замочил кого-то, — сказали у него за спиной.
Корби вздрогнул и обернулся. В дверях комнаты стоял Комар.
— Нет, — непослушным, ломающимся голосом ответил он, — но лучше бы замочил.
Он сполз с кровати на пол и скорчился на коленях под серым квадратом окна. Комар прошел через комнату, поднял с пола свой мобильник и сел на край кровати рядом с Корби.