Будем здоровы, Мотл. Да пребудет с тобой Господь, Deus noster et non est iniquitas in eo (я так и слышу, как ты в ответ шепчешь это мне на чистейшем иврите).
Переваривать прочитанное времени нет. Захлопываю футляр, мчусь на вокзал и вскакиваю в отбывающий поезд. Тяжело дыша в шикарный новенький мобильник, говорю Мертл, что уже еду и что все в порядке. А когда мы проезжаем через То, бросаю взгляд на место «аварии» и улыбаюсь. Где-то он сейчас?
Что это означает? Все кончено, улажено, возмещено. Выплачен последний долг. Скрипка, которую он так любил и никогда не выпускал из рук, вернулась к законному владельцу. Завтра же покажу ее Бейли и выставлю на продажу, а может, отдам во временное пользование какому-нибудь перспективному новичку — например, тому кузену Давида Ойстраха из далекой Одессы, с которым мы только что заключили контракт. Как захочу, так и сделаю.
И тут-то я и засекаю подвох, месть за то, что турнул его с места. Что произойдет, когда я принесу эту скрипку на реставрацию? Бартоломью Бейли, внук великого Арбатнота, примет меня с распростертыми профессиональными объятиями. А стоит мне шагнуть за порог, кинется к картотеке. Где мы раньше видели такую Гваданьини? Не та ли это, Хубаи Енё, которую мистер Симмондс-старший приобрел для того юного виртуоза, Рапопорта, в, дай Бог памяти, мае 1947-го? А разве эта скрипка и этот Рапопорт не исчезли четырьмя годами позже — оба совершенно бесследно?
Если это та Гваданьини, то где Рапопорт? За нее получали хоть раз страховку? Надо известить полицию. Эта скрипка — важное свидетельство в деле об исчезнувшем человеке. Так где, мистер Симмондс, вы сказали, обнаружили вы эту скрипку, заодно напомните, пожалуйста, где именно вы были утром 3 мая 1951 года, когда исчез мистер Рапопорт, и кто может это подтвердить? Не спешите. Мы никогда не спешим, когда расследуем подозрение на убийство.
Фу, поздравил я себя, пронесло. А ведь мог и за решетку угодить. Довидл, видать, решил проверить, хорошо ли еще варят мои стратегические мозги. Черт. Мне нельзя ни отреставрировать скрипку, ни продать — не то в мою дверь вломится полиция, с писаками на хвосте. Довидл освободил меня от своей власти, зато сделал заложником этого инструмента, самого драгоценного своего имущества. Футляр со скрипкой лежит рядом со мной на сиденье. Когда я умру, надо будет похоронить ее с собой и положить этому конец раз и навсегда. Беру футляр — мой гроб — в руки, смотрю на него.
Нет, это смешно. Я сумею вывернуться.
Наутро звоню знакомому по имени Норман Лебрехт, он ведет колонку в газете и славится едкими обличениями всякого музыкального шулерства. Мы договариваемся пообедать, и я намерен выложить на белоснежную скатерть гостиницы «Лэнгхем», где любили останавливаться Пуччини, Яначек и Сибелиус, кое-какие из своих карт.
— Не знаю, помните ли вы, — начинаю я, — удивительную историю Альмы Розе́.
— Разумеется, помню, — вскидывается он с извечным журналистским апломбом. — Недавно об этом писал. Ее отец, Арнольд, концертмейстер Венского филармонического оркестра, был женат на родной сестре Малера, а после аншлюса без гроша в кармане перебрался в Лондон. Альма же вслед за своим бойфрендом — австрияком, пустышкой — вернулась в Голландию. А тут — оккупация; она попыталась бежать и была депортирована в Аушвиц, где создала женский оркестр и погибла.
— А что случилось с ее скрипкой?
— По слухам, в 1946-м на пороге дома ее отца в Блэкхите возникли две монашки, молча вручили скрипку Альмы и растворились в воздухе.
— Скрипка была, если не ошибаюсь, Гваданьини?
— Верно. Однако к чему все это? — интересуется он.
— А как инструмент, который был в Аушвице, очутился в южном Лондоне? — не отступаю я.
— Никто не знает.
— Что ж, нечто подобное произошло и со мной. Говорит ли вам что-нибудь имя Эли Рапопорт?
— Юный гений, который исчез в день своего дебюта?
— Тот самый. Исчез вместе со своей Гваданьини, и никто его больше не видел. На прошлой неделе у меня в конторе, уже в сумерках, возникли два раввина, протянули мне его Гваданьини и, ни слова не говоря, скрылись на поджидавшем такси. В детстве мы с Рапопортом были друзьями, чуть ли не братьями. Не знаю, что с ним сталось, но хочу препоручить эту историю вам, вдруг удастся что-нибудь раскопать. Возьметесь?
Журналист отхлебывает вино, гладит подбородок и забрасывает меня блицвопросами.