Почему я могу с уверенностью говорить об этом? Потому что музыкальная память не угасает, как все другие умственные способности. Я, допустим, с трудом вспоминаю имена моих невесток, но помню каждую ноту «Героической симфонии», услышанной в одиннадцатилетнем возрасте, когда ею дирижировал эксцентричный и неопровержимый Отто Клемперер. Ну, может быть, я немножко приврал, на самом деле я сидел и на обеих репетициях, и на концерте. И тот факт, что могу поручиться за каждую секунду тогдашнего переживания, хотя под угрозой смерти от руки грабителя не вспомню свой ПИН-код перед банкоматом, подтверждает неизгладимость музыкальной памяти.
Есть тому и эмпирическое подтверждение. Невролог Оливер Сакс в книге «Человек, который принял жену за шляпу» описывает, как он наблюдал пожилого музыканта на поздней стадии болезни Альцгеймера. Этот человек был не в состоянии отличить свою жену от головного убора. Одеться он мог, только напевая песню Шумана, — мелодию он помнил прекрасно, и она задавала координаты, в которых он мог выполнять такие сложные операции, как завязывание шнурков и поиски шляпы. Превращенный Майклом Найманом в эффектную камерную оперу, этот клинический случай — трогательное свидетельство того, какой остаточной силой обладает музыка в изношенных стариковских умах. В моем случае неповрежденная музыкальная память позволяет мне с высокой степенью достоверности сопоставить звуки, услышанные сегодня, с теми, которые я слышал мальчиком. Когда я решаю, что Питер Стемп воспроизводит прием, запатентованный тем скрипачом, который ушел из моей жизни сорок лет назад, я сужу об этом с полной уверенностью — сознавая также, что я единственный из живых, кто может засвидетельствовать это совпадение.
Как я уже сказал, записей того исчезнувшего скрипача нет. Он покинул сцену до того, как поднялся занавес, и унес с собой половину моего существа и все мои надежды. Я тосковал по нему, молча, каждый день моей последующей полужизни. Я еще не в силах произнести его имя, но эхо его фирменного приема, прозвучавшее у Питера Стемпа, пронзает мой слух, глаза набухают влагой, и мне не нужно других доказательств того, что я учуял его запах и, может быть, я уже на пути к тому, чтобы вернуть часть жизни, отнятую у меня незабываемым грабителем времени.
Это не подозрение и не предположение, ничего похожего на вальс «было — не было» с Сандрой Адамс. Это — полная уверенность, что я напал на след того, кто украл лучшую часть меня — нутро, оставив только огорченную оболочку. Я слышу, как Питер Стемп играет ноту, презревшую ход времени, и знаю, что, вне всякого сомнения, мой пожиратель жив и я во что бы то ни стало выслежу его до того, как умру.
И, словно в подтверждение, сердце снова замирает, когда Питер Стемп устраивает этот трюк — слишком часто вопреки чувству меры. Аплодисменты его бису прохладные, и я перехватываю испепеляющие взгляды профессоров. Они дружно уходят ужинать, а я остаюсь, чтобы собраться с силами и с мыслями.
— Все нормально, мистер Сим? — с ласковой фамильярностью спрашивает Сандра Адамс.
— Да, да, идите, догоню через минуту, — отвечаю я, засунув голову под стол с зеленым сукном, как будто что-то обронил. На самом деле не все нормально, отнюдь, и Сандре, или кто она там, не привести меня в норму. Я либо умираю, либо оживаю и не могу сказать с уверенностью — что лучше.
Человек, которого я давно записал в мертвецы, по-видимому, жив, и меня обуревает мысль найти его — и жуткая догадка, что он намеренно скрывался от меня все эти годы. Давно онемевшие, уснувшие части моего прошлого ожили. Здравый смысл убеждает подавить их, уехать первым же поездом в Лондон. Месть требует начать розыск и, если надо, положить на это жизнь. В рулевой рубке у меня разгорается война: кабинетная осторожность отбивает один за другим приступы авантюризма. Исход может оказаться любым. Если благоразумие полетит к чертям, я могу подвергнуть себя риску, стать посмешищем — или, хуже всего, откроюсь для любви. Не думаю, что любовь мне по силам. «Помоги, — по-детски умоляю я, — Довидл, пожалуйста, скажи, что мне делать».
Произнесенное имя — Довидл — вызывает бешеный приступ сердцебиения. Он и сейчас способен выбить меня из колеи, как ничто на свете. Остынь, возьми себя в руки. Мне надо закончить сегодняшние дела до того, как пущусь его выслеживать.
В поисках быстрого успокоения перерываю карманы и обнаруживаю — увы, — что забыл переложить валиум из дневного пиджака в парадный. Паника, ладони вспотели, пальцы цепляют дно наружного кармана — вдруг пережила какая-то мелочь недавнюю химчистку. В пересохший рот отправляются две таблетки нурофена, мягкое слабительное и пастилка от кашля из кулинарии, сохранившая вощеную обертку. Довидл, милый, упрашиваю я. Дай мне дожить до той минуты, когда смогу взглянуть тебе в глаза и вернуть себе ту часть меня, что моя по праву.