Не удивился бы, если бы железные дороги работали по большей части ради таких, как я, людей с полуразрушенной психикой, вечно бегущих от недостающей своей части. Представляю себе, как директор по развитию, осененный блестящей идеей, бодро предлагает на совете: «А не пустить ли нам утром в понедельник дополнительный поезд в глушь? Есть, наверное, тысячи недотеп, обалдуев и чающих черт-те чего, которым до смерти хочется уехать».
Сижу у окна, съедаю две таблетки — патентованное успокоительное и гомеопатическое болеутоляющее, и, закрыв глаза, десять минут йогически медитирую. Мой консультант с Харли-стрит (кардиолог, а не натуропат) рекомендует ежедневно упражняться и избегать волнений. Человек ответственный, я питаюсь осмотрительно и ношу карточку почечного донора. При виде хорошенькой женщины и полицейской погони отвожу взгляд. В мишленовских ресторанах заказываю паровую рыбу. У меня много друзей, но давно нет любовниц; есть расплывчатые интересы, но нет генеральных страстей.
Мертл, моя спутница жизни, живет по большей части своей отдельной жизнью. Ширококостная дама со здоровыми аппетитами, она экономно участвует в благотворительных обедах и играет в бридж за команду округа. Она занялась картами на четвертом десятке, родив детей, и нашла в этой забаве применение своей изумительной памяти и бойцовским инстинктам. Она может вспомнить, как были рассажены гости на каждой свадьбе с куриными шницелями, где нам довелось присутствовать; помнит порядок церемонии при коронации Елизаветы II, помнит все символы в периодической системе элементов и весь состав венгерской футбольной команды, впервые в истории обыгравшей сборную Англии у нее дома со счетом 6:3 в год коронации, когда мы, кстати, и поженились. Многократно убеждал я ее употребить свои замечательные способности на предметы, более достойные, чем колода карт. Но дам, обедающих в пользу голодающих и бездомных, она не очень хорошо переносит.
Оба наши сына выросли и живут отдельно — удачные продукты частного обучения и практичных браков. Один — акушер в Кенсингтоне, с призовой женой, другой — адвокат, специалист по делам о клевете, с традиционной супругой. За обедом предпочитаю непристойные сплетни барристера напомаженному ханжеству светского абортмахера. Но не чувствую родительского удовлетворения вечерами в пятницу, когда за столом, стонущим от тяжести смертоносных насыщенных жиров, мы разыгрываем шараду счастливых семейств. Аскетически поклевав беззаботно состряпанный женою пищевой динамит, я диспептически удаляюсь в постель со стаканом ромашкового чая и «Спектейтором». В гостиной уже пьют кофе, и мои извинения принимаются с ироничной гримасой. Подозреваю, что кое-кто в семье объясняет мои медицинские сложности хронической ипохондрией.
Приличный йогический транс практически недостижим в поезде, который дергается и мотается в чаще семафоров, а на окраине пускается вскачь, как дикая лошадь. Под ровный перестук репродукторы неразборчиво лопочут о местонахождении вагона-ресторана, и просьба старшему официанту пройти в вагон первого класса, спасибо.
Отказавшись от поисков мира в душе и созерцания посеребренного февральского пейзажа, я задумываюсь о делах, хотя они вряд ли того требуют.
Компания моя — тень фирмы, основанной отцом в 1919 году «для пропаганды музыки среди мужчин и женщин среднего достатка». В пору расцвета «Симмондс» присутствовал в каждой семье, наряду с веджвудским сервизом, игрушками «Хорнби» и геранью в банках из-под варенья. «Симмондс (ноты и концерты) лимитед» издавала клавиры оркестровых шедевров в благородных фиолетовых папках по цене шесть пенсов штука. Мы печатали также популярные биографии великих композиторов, сборники народных песен и доступные новинки малоизвестных современных композиторов. Но сердцем фирмы был концертный отдел — организация концертов для всей семьи, бабушек и малышек, с групповыми скидками, так что билеты стоили дешевле, чем в кино.
Контора «Симмондса» в апартаментах рядом с бывшим Куинс-Холлом наверху Риджент-стрит семь дней в неделю гудела от неприбыльных идей, творческих амбиций и пожизненно заключенных ос. Окна никогда не отворялись из страха выпустить сгущенный воздух вдохновения. Пианисты с заплатами на локтях толклись в ожидании гонораров среди студентов и рабочих, ожидающих распродажи дешевых билетов. По углам газетчики в шляпах трильби интервьюировали дирижеров-экспатриантов; однажды это происходило в левой кабинке дамского туалета под мерную капель бачка, и после праздный остроумец соотнес метрономное исполнение Пятой симфонии Чайковского в тот вечер с дефектом симмондсовской сантехники.