Во время моих ежеквартальных визитов меня неизменно просят прослушать будущих абитуриентов знаменитых лондонских музыкальных колледжей и академий. И всякий раз советую им подумать о другой профессии — не той, которая усадит их за самый задний пульт в ненадежном провинциальном оркестре. «Неважно, — отмахиваются мамы, — по крайней мере, ему не придется спускаться в шахту, как папе». Аргумент слабый, поскольку шахты закрыты, верфи превращены в пристани для яхт, а папа стал временно безработным или спустился в «сферу обслуживания» — официант или продавец по телефону. В этом краю уже не будет настоящей работы для настоящих мужчин, не говоря уже о рабочем достоинстве.
Быстрые и умные сбегают рано: быстрые — в профессиональный спорт, умные гонятся за мечтой в рок-группах и классических консерваториях. Место, куда я направляюсь, — оставлю его безымянным, — не родило ни одной звезды, но поставило без счета пехотинцев музыкальной армии: мужчин-духовиков в оперных оркестрах, женщин-альтисток, разлетевшихся по Сиднеям и Сингапурам, да и клавишников в неисчислимых группах. Иногда здесь созревал балетный дирижер или контральто для недр духовной оратории. Крепкие, надежные музыканты, становая жила музыкальной индустрии — торжество усердия над вдохновением. Я восхищаюсь их стойкостью, как дронт поклонился бы динозавру — два анахронизма, бредущие против течения моды к неизбежному вымиранию.
Отбросив эти слезливые размышления, я слышу из трескучего репродуктора название моей станции — объявляет, вернее, прожевывает контролер-пенджабец, еще не овладевший английской интонацией. Железные дороги ожидает близкая приватизация, и скороговорка кондукторов в крахмальных кителях сменилась мультикультурным лопотаньем, а пассажиров уже называют «клиентами» и обращаются с ними как со скотом. В современной Британии не только мое занятие лишилось смысла и цели. Вся апатичная страна съезжает в неряшливость. Чертовы немцы могли бы нас кое-чему поучить.
Жуя гомеопатическое успокоительное «Хаммомилы корень», беру чемодан и выхожу из вагона навстречу нестройному ору духового оркестра, играющего, словно по макабрическому заказу, «Рассвет над Днепром» В. Кузнецова. Посреди платформы, в парадных регалиях — в мантии и с цепью — стоит лорд-мэр. Я его знаю. Его зовут Чарли Фроггатт, и однажды мы с ним, двумя директорами школ и приезжим владельцем похоронного бюро исполнили кларнетовый квинтет Моцарта в Зале трезвости методистской церкви Вифезда — выступление экспромтом, с флягами в карманах, в малолюдный банковский выходной августа. Фроггатт — бакалейщик по профессии и искусник на деревянных духовых.
— Это Симмондс, каналья, неужели? — кричит он мне. — Добро пожаловать в Тобурн!
Хотя город называется не так. Назначим псевдонимы. X и У не годятся — слишком конан-дойлевское. Назовем район «Тосайдом», а города «Тобурном» и «Олдбриджем» — более прозрачные названия могут привести к повторному открытию полицейских досье, а я об этом меньше всего мечтаю. Ввиду сказанного, стою я сейчас на станции Тобурн, среди россыпи пакетиков из-под чипсов и полистироловых стаканов.
— Ваша милость, — обращаюсь я к нему с шутовской официальностью, — как любезно с вашей стороны приехать меня встречать, и, главное, в парадном облачении.
— Кончайте, — ворчит он. — Это не из-за вас. У нас тут Тосайдский день музыки, черт побери, пытаемся немного пробудить общественное сознание. Оркестр неделями репетировал эту современную рассветную штуку и все равно рассыпается на верхнем ми. Надо же, вы-то мне как раз и нужны. Полезайте в машину, я отвезу вас в мэрию.