В Еврейское общество пришел с лекцией атташе нового израильского посольства — бронзовый от загара, с расстегнутым воротом, являя собой образец Нового Еврея — вооруженного, светловолосого, бесстрашного. Он прочел подборку приторных новых стихов на иврите — никакого сравнения с псалмами — и без стеснения вербовал работников на лето в свой кибуц в Галилее. Мы с Довидлом обменялись высокомерными улыбками.
— Спаси нас от крестьянских поэтов, — прошептал он.
— Пойте Господу песнь новую, — прожужжал я, — хвала Ему в коммуне ревностных.
Мы шли в ногу в университете, но соприкасались нечасто. Насколько я знал, он был поглощен науками. Иногда мы не виделись по полмесяца, но я по-прежнему твердо верил в него. Как-то вечером в пятницу я пошел в синагогу на Томпсонс-Лейн, поесть горячего и поболтать с людьми, и по дороге пытался вспомнить, когда в последний раз видел Довидла. На обеде его не было, но после ужина, когда я в компании шел домой, он, как по волшебству, появился из переулка и позвал меня к себе на кофе. Большой двор Тринити освещала полная луна и оранжевые окна студентов, занимавшихся или отдыхавших. Пить кофе мы не пошли, а под руку ходили по соседнему двору, Невилс-Корту, глядели на голубоватые галактики и спорили о Медведицах — где Малая, а где Большая.
— Обожаю это место, — с чувством сказал он.
— Но не захочешь ведь прожить жизнь в этом месте, где никто не взрослеет?
— А почему нет? — задумчиво сказал он. — Здесь безопасно и, бывает, тепло. Убежище.
— От чего?
— Ну… ты понимаешь… — неопределенно протянул он.
Я не понимал, но не мог в этом сознаться. Наверное, он имел в виду игорные дела и проституток, чувство вины от того, что жив, страшные сны. Я был озабочен темой своей диссертации и не очень заинтересовался его эскапистской фантазией. Мне хотелось утвердиться в независимости своего ума. У него не было права вторгаться в мои мысли вот так, ни с того ни с сего. Я был его другом, а не агентом — пока еще, во всяком случае. Не обязан я погружаться в его проблемы по первому требованию.
Надо ли было отнестись к его словам с полным вниманием? Заставить его высказаться подробнее? Помочь ему одолеть приступ неуверенности? Упущение мучило меня многие бессонные годы.
В конце первого курса мы оба получили исследовательские гранты, и глава Сент-Джонса за бокалом сухого хереса сказал, что мне выделена стипендия. Я, наверное, зарделся от удовольствия. Пока мои бывшие одноклассники занимались шагистикой и экономили продовольственные купоны, чтобы купить дешевой выпивки, я приобщился к ученому миру и сакраментальным благам преподавательской столовой. Это был билет в привилегированную жизнь. Я мог составить себе имя как ученый, стать авторитетом по какому-нибудь периоду истории, между делом передавая знания благодарным поколениям подмастерий. Но меня не соблазнит оранжевое подмигивание колледжа, пока Довидл, получивший подобное предложение, не даст своего согласия.
— Ну, что ты думаешь? — спросил я.
— Спешить некуда, — лениво произнес он. — У нас в запасе года два до этого тяжкого дела — принимать решение.
— Увязаешь в «Детском часе»?
— В нем есть свои прелести. — Довидл подмигнул с намеком, что удостоен благосклонности какой-то ученой девицы из Гертон-колледжа. Так или иначе, он расстался со звездными соблазнами без моего вмешательства.
В остальном ничто не изменилось: я оставался хвостом его кометы и последую туда, где ему предстоит блеснуть. Вдвоем мы померимся силами с миром, как он меня и заверял. Поэтому за неделю до Рождества 1949 года, когда я, вернувшись домой на Бленхейм-Террас, услышал, что он играет Баха со страстью, какой не слышно было с окончания войны, меня охватило беспокойство.
— Что происходит? — спросил я, ввалившись в его комнату.
— Взялся за скрипку. — Он ухмыльнулся.
— Это я слышу. С чего вдруг?
— Деньги понадобились. — Он криво положил Гваданьини в футляр и лихо закурил сигарету из экзотической пачки.
— У тебя неприятности? — спросил я с дрожью в голосе.
— Не такие, чтоб не мог справиться.
— То есть?
— Пара неудачных ночей за рулеткой. То ли неправильно рассчитал метод, то ли там мудрили с колесом. Не могу понять. Один раз я подумал, что мне в стакан чего-то подмешали — я не мог сосредоточиться. Может, кто-то решил, что я слишком много выигрываю.