— Виноват, — снова говорит он. — Я тебя напугал?
Я отвечаю:
— Немного — или что-то в этом роде.
— Я всю неделю тебя подкарауливаю, — говорит он, — но совершенно не планировал устраивать перетягивание каната из «Дейли телеграф».
У него такой славный, зычный смех, так и тянет рассмеяться в ответ.
— Можно тебя кое о чем попросить? — спрашивает.
— Валяйте, — говорю я.
— Когда завтра утром привезешь газету, сможешь заглянуть ко мне на минуту и включить газовый камин?
— А сами вы что ж?
— По субботам не могу, — отвечает. — У нас шабат, свет зажигать нельзя. Так сказано в Библии, в книге Исход, могу показать. Но зимой по утрам так холодно, дети приходят в стылую гостиную. Ты окажешь нам великую услугу, зажигая по субботам огонь, а я тебе буду за это платить.
— Сколько? — интересуюсь.
— Пятьдесят пенсов, — предлагает.
«Шикарно, — думаю, — тогда я к Пасхе за велик расплачусь».
Питер отхлебывает чай и — долговязый — шурует под столом длинными ногами; проходящий мимо официант о них спотыкается. Питер не утруждает себя извинениями. Он не из тех, кто будет говорить: «Виноват». Он эгоист: что касается его — замечает, что задевает других — нет. Кажется, прямо сейчас он снова предаст свою мать.
На следующее утро звоню в дверь, а он выбегает в шерстяном халате, взволнованный такой.
— Пожалуйста, не звоните в звонок, — шепчет, — только стучите. Звонок нарушает наш день отдохновения. Он испускает электрический импульс, который, пусть всего и на минуту, но выводит Божий мир из состояния безмятежности.
«Ничего себе, — думаю. — И для всего-то у него готова причина, да с доказательством, которое он может вычитать в одной из тех толстых книг».
— В Божьем мире существует порядок, — сказал он мне однажды, — а наша задача его ценить. Как в нотах, которые мы играем, есть заданный порядок, так и в небесной канцелярии заранее запланированы все наши действия, вплоть до мелочей. Вот почешу я сейчас нос — и это будет потому, что так судил для меня Господь пять тысяч семьсот сорок девять лет тому назад, в момент Сотворения. Я всего лишь инструмент, на котором Господь играет по воле Его.
— А нас на биологии учили, что мир возник много миллионов лет назад, — говорю.
— По нашим расчетам, это не так, — не сдается он.
Ну так вот, идем мы в то первое субботнее утро с мистером Каценбергом в гостиную, а она каморка каморкой, потому как всю стену занимает громадный книжный шкаф, а всю середину — массивный обеденный стол. Наклоняюсь зажечь камин, а в углу — пианино. И тут до меня доходит: «Он музыкант!». А потом глядь — на крышке пианино отпадный футляр от скрипки, слегка покоцанный, но все равно классный.
— Играете? — киваю на скрипку.
— Иногда, — отвечает.
— Профессионально? — интересуюсь.
— Раньше да, — говорит.
— Сыграете?
Качает головой.
— Почему нет?
А он говорит:
— Шабат.
В общем, на следующий день, когда я завернул за своим полтинником (меня заодно позвали зажигать в шабат камины оба его соседа), я попросил его сыграть.
— Ты играешь на скрипке? — он меня спрашивает.
— Хочу стать знаменитым солистом, — говорю.
— Пойдем.
Открывает футляр, разворачивает шелковый шарф. Клянусь, мистер Симмондс, такого роскошного инструмента я еще не видел. Дерево цвета бронзовой медали и словно светится изнутри. Это Гваданьини, 1742 года, та самая, которой владел великий Иоахим, ну тот, который вдохновил Брамса написать концерт. Эта такая святыня, страшно смотреть. Мне ужасно хочется подержать ее в руках, но я об этом даже не заикаюсь. Мне кажется, она живая.
Мистер Каценберг проводит смычком, и от полившихся из-под него звуков раздаются стены. Он исполняет небольшой этюд Сарасате, и я чуть не падаю в обморок, я просто не верю своим ушам. Комната теперь огромная, как Тобурнский собор. Он играет, закрыв глаза, но не как мы с вами, чтобы сосредоточиться, а словно бы вглядываясь внутрь, вглубь себя.
— Научите, — прошу.
— Я не беру учеников, — отвечает, прямо как Яша Хейфец.
— Научите, — твержу, — иначе я вам больше не шабес-гой (так они называют тех, кто зажигает им по субботам камины).
Сам себе поражаюсь: чтобы я когда так со старшими разговаривал? Он мог меня прогнать, мог сварить из меня суп на их Пасху. Видно, что он тоже слегка ошарашен.