— Прости, дорогая, но не получится. — Вздыхаю как можно искреннее. — Тут еще столько дел, всплывают всякие интересные возможности. Приеду — расскажу.
— Ерунда, Мартин, — не сдается она. — Ты никогда не заработаешь денег на этих тощих карстовых почвах, да и стар ты пускаться в новые авантюры. Нужно было отойти от дел еще два года назад, когда тебе доктор сказал. Ты обещал мне, что больше не будешь надрываться на работе, а сам, когда мне единственный раз потребовалась твоя помощь, делаешь вид, что какая-то мелочь по бизнесу тебе важнее. Очень эгоистично с твоей стороны. Порой я сама поражаюсь, почему до сих пор тебя терплю.
Эта волынка теперь надолго, поэтому пристраиваю трубку на подушку и начинаю одеваться, не забывая мимоходом бормотать в нее приличествующие случаю умягчительные слова. Когда ее раздражение иссякает, беру телефон и заверяю Мертл, что важнее нее в моей жизни никого нет. Кажется, срабатывает.
— Ты должен быть дома в пятницу не позднее четырех.
— Обещаю, дорогая.
— И хотя бы раз в жизни меня послушать и отойти от дел.
— Мы обсудим это, когда я вернусь.
— Береги себя.
— Ты тоже, дорогая.
О том, чтобы удалиться от дел, теперь не может быть и речи: я начинаю все заново. Пальцы ног уже покалывал грядущий сон, а в моей голове начал складываться план действий — сладкое искупление впустую прожитых лет и радостное сведение старых счетов. Теперь я буду вертеть Довидлом по своему хотению, и это будет совсем другой коленкор: наконец-то золотой ключик у меня в кармане.
Среда — мой любимый день, середина недели, перевал от работы к предвкушаемому безделью. Сидя с подносом в номере и попивая сок и кофе, звоню Сандре Адамс — она явно рада меня слышать. Условливаемся позавтракать следующим утром, и она обещает прислушаться к моему деловому совету. Мне предстоит сыграть роль доброго дядюшки, если не больше.
До прибытия Довидла все равно остается целый час, и я провожу его, покрывая листы мраморной бумаги неистовыми подсчетами.
Он появляется минута в минуту, на видавшем виды синем «фольксвагене»-фургоне со стационарным столом и скамейками в кузове.
— Удобно для вылазок всей семьей, — поясняет он. — Ну что, промчимся с ветерком по побережью?
— Время года не самое подходящее.
— Верно, — соглашается он, — зато никто не помешает.
Не хочет, чтобы фрумские увидели его со мной. Я гость из покрытого мраком прошлого. Нужно — силой ли, лаской — меня изолировать и снова вернуться к прежней личине — благонравной, набожной, фальшивой.
Мы выезжаем из Тобурна по шоссе А529, подныриваем под железнодорожный мост и вскоре уже громыхаем вдоль кромки бушующего Северного моря. Ветер еще не штормовой, но волнам многого и не надо: они легко перехлестывают через береговую защиту и обрушиваются на эспланаду.
— Испытываешь веру на прочность? — подначиваю я.
— Я здесь и похуже когда ездил, — как всегда, невозмутимо отвечает Довидл.
Подавшись вперед, он вглядывается в просветы посеченного дождем ветрового стекла.
Неожиданно до меня доходит, куда ведет эта дорога. Она обрывается на самом известном в этих краях суицидальном пятачке, мысе по прозванию Мертвая голова, с которого за год в среднем сигает с десяток отчаявшихся душ — на верную гибель. Утес высится над морем на шестьдесят метров, а снизу понатыканы острые скалы.
Раньше там по краю стоял забор, но его так часто сбивали парочки смертников с зашкаливающим спидометром, что совет свернул попытки их остановить. Единственным предупреждением служат официальный знак «Опасно, не приближаться» да стенд со спасательным кругом — явное издевательство над исконным его предназначением. За этим указателем всяк входящий может смело оставить надежду.
За тридцать метров от обрыва Довидл останавливается, но зажигание не выключает.
— А то замерзнем, — поясняет он.
— Глуши, — говорю, — от греха подальше.
Примостившись в кузове фургона, он извлекает термос с обжигающе горячим чаем, две пластиковые кружки, пакет с домашней выпечкой и методично расставляет все это на клетчатой скатерти, которой он покрыл фанерную столешницу.
— Моя жена убеждена: «Господь запрещает умирать голодным», — с явным расчетом на мужскую солидарность усмехается он.
— Хорошо она о тебе заботится, — говорю.
— Мне не мешало бы сбросить пару килограммов, — отмахивается он, — хотя тебе тоже.