Двенадцать пар глаз медзыньцев следили за первым за неделю волеизъявлением Довидла — он взвешивал все варианты течения своей жизни до самого ее конца. Он потер подбородок и наткнулся на колючую щетину. Попытался найти подсказку у ребе, но тот отводил глаза. Довидл заметил, что ребе старается не использовать личных местоимений. Обратиться к человеку напрямую значило проявить неучтивость, нарушить четыре локтя его личного пространства. Особо приставучим ребе давал в лучшем случае направление, но ни в коем случае не пошаговые инструкции. Сделать жизненный выбор за других — немыслимо. Решения — дело самого индивида, его разума. Тут духовные пастыри указаний не дают.
С мертвой точки их сдвинул Шпильман.
— Прошу прощения, ребе, — сказал великан, — но вернуться нашему гостю уже не получится. Его разыскивает полиция.
При слове «полиция» ребе вздрогнул. Довидл не удивился. К тому моменту он уже знал, что некоторые, с его точки зрения безобидные, существительные для медзыньцев звучат зловеще. К примеру, галстук. Хасиды галстуков не носили, даже в шабат. На его вопрос почему, Шпильман объяснил, что, завязывая галстук, человек как бы крестится, а этого любой ценой нужно избегать.
Когда однажды утром Довидл после благодарственной молитвы невзначай произнес псалом на латыни, Шпильман подавился бутербродом.
— Вус ис дус? — рявкнул он.
— Классический язык, — ответил Довидл.
— Классический? — загремел хозяин. — Это наречие варвара, сровнявшего с землей наш Храм. Да сгниет его тело и память о нем забудется, аминь.
Довидл не стал острить по поводу этого предрассудка: его, он понимал, питала свежая память о прокуренных ладаном церквях, с кафедр которых священники благословляли зверские погромы мирных соседей. Шпильман был сельским евреем старой закалки: классическое образование не коснулось его своим просветляющим крылом. Между современностью и его представлениями о ней лежала неодолимая пропасть. Была понятна и настороженность Молодого ребе по отношению к столичным полицейским. Для него слово «полиция» означало не «бобби» навытяжку и не инспекторов в кепке блинчиком на государственном жаловании. Для него оно значило преследователя, тирана, носителя враждебной власти. При упоминании полиции его лицо сделалось трупно-серым, глаза сузились.
Шпильман выложил на стол большую газету с портретом Довидла на первой полосе. Прочел подробности: вся страна ищет пропавшего скрипача, награда в тысячу фунтов за любую информацию, которая поможет вернуть его живым и невредимым. Ребе слушал молча, только водил пальцем по полям газетного листа, словно надеясь обнаружить там вспомогательные комментарии тосафистов.
— Верните меня и потребуйте вознаграждение, — в шутку предложил Довидл, улыбаясь перепуганным медзыньцам.
С его точки зрения, ничто не мешало ему как ни в чем не бывало вернуться в наш дом. Он мог бы объяснить свое отсутствие временной амнезией, вроде той, что постигла детективщицу Агату Кристи в 1926 году, когда затрещал по швам ее брак. Подобные выходки, которые время от времени приключаются с художниками в состоянии стресса, охотно им прощаются. Можно было просто заявиться на порог и сказать, что неделю спал на улице. Изрезанная, вся в копоти одежда, щетина на лице были бы тому наглядным подтверждением, а мы бы испытали такое облегчение, что ни о чем расспрашивать не стали. Возвращение блудного сына не самая, возможно, удачная метафора для упоминания в компании ветхозаветников. В присутствии медзыньцев он счел за лучшее воздержаться от апокрифических аллюзий.
— Я могу это уладить, — сказал он Шпильману. — Полиция будет рада замять дело, и никто не узнает, где я был.
Шпильман посмотрел на ребе, тот покачал головой.
— Это опасно. Полиция может избить его дубинками или посадить на всю ночь в бочку с ледяной водой, чтобы выудить признания.
— Но здесь не Польша, ребе, здесь Англия, — запротестовал Довидл.
— Англия, — припечатал ребе, — тоже христианская страна.
На плечо легла тяжелая лапища.
— Не огорчай ребе, — произнес Шпильман. — Ребе лучше знает, как нам поступать.
Неделю назад такая безропотность Довидла просто бы насмешила. Теперь он воспринял ее как освобождение. Он больше не принадлежит классу, который «определяет ход событий». Можно расслабиться и пустить все на самотек, Хаим-Иосеф Шпильман и мудрый медзыньский ребе обо всем позаботятся. Они совместными усилиями сняли с него бремя невыносимой ответственности за талант и ввели в мир, где все равны перед Богом и равно подчинены его предвечным законам, которые раввины толкуют и передают из поколения в поколение.