Конни огляделся вокруг.
—Да только что была здесь.
—Джордж!
Джорджина замерла на верхней ступеньке лестницы, застыв от этого рева, громкого, как пушечный выстрел. А она еще считала, что у ее братьев громкие голоса и луженые глотки. Заскрипев зубами и сжав кулаки, она спустилась вниз, чтобы самой разразиться воплями:
—Проклятый идиот! Ты что, вздумал разбудить весь дом? А заодно и наших соседей? Или тебе так полюбился погреб, что...
На этих словах она, на ее несчастье, приблизилась к нему, и широкая ладонь закрыла ей рот, прерывая поток речи. Она и сама замолкла, почувствовав, что ладонь принадлежит Джеймсу. Действовал он стремительно, и прежде чем ей могла прийти мысли о сопротивлении, место ладони уже занял его галстук, из которого был образован кляп, после того, как его несколько раз обмотали вокруг ее головы.
Наблюдая за всеми этими действиями, Конни не проронил ни слова, особенно когда заметил, что Джорджина стоит совершенно неподвижно. Еще более необычно вел себя Джеймс. Он мог бы попросить, чтобы ему помогли, но не сделал этого. Не снимал он одной руки с талии девушки — даже когда ему пришлось затягивать галстук-кляп другой рукой и зубами, хотя ему должно было быть весьма больно, учитывая, что губы были разбиты в кровь. Закончив это, он взял девушку одной рукой, и она оказалась в горизонтальном положении у него под мышкой. В этот момент он заметил, что Конни наблюдает за ним.
—Нельзя же ее здесь оставлять, — с раздражением сказал Джеймс.
—Еще бы, конечно, нельзя, — кивнул Кони.
—Она наверняка поднимет тревогу.
—Еще бы, конечно, поднимет.
—Тебе не обязательно во всем со мной соглашаться, ты же это знаешь.
—Конечно же, знаю. Пекусь о своих зубах. Мне они как-то полюбились.
38
Джорджина, сгорбившись, сидела в кресле, которое она пододвинула к окнам, в задумчивости глядя на неспокойные моды Атлантики, окружающие «Мэйден Энн». Она услышана, как позади нее открылась дверь, затем звук шагов, однако ее интересовало, кто нарушил ее уединение. Не сказать, что это было ей не известно. Единственным, кто входил в каюту без стука, был Джеймс.
Однако она не разговаривала с Джеймсом Мэлори. С той ночи неделю назад, когда он внес ее на борт судна таким же способом, как когда-то вынес из одной английской таверны, не сказала ему и пары слов. И это унизительное обхождение было еще не самым худшим, что произошло той ночью. В тот момент, когда он увидел на палубе своего корабля двух ее братьев, он приказал вышвырнуть их за борт. И в довершение с немыслимой наглостью заявил им, прежде чем те были брошены в воду, что она решила отправиться с ним в плавание — словно они не видели кляпа у нее во рту или того, что он держал ее как какую-то багажную сумку.
Конечно, никто не потрудился сразу же сообщить ему, что делали на судне Дрю с Бойдом. Любой из его людей мог рассказать ему, что, если бы не братья, сидеть бы всей команде в трюме, а по палубе бы расхаживали матросы с «Нереуса», сейчас получившие свое сполна и высаженные на берег. Но судя по всему, ни у кого из них просто не хватало духу обратиться с этим к обезумевшему капитану. Хоть что-то просто обязан был сказать Конни, однако одного взгляда на него было достаточно, чтобы понять: он слишком увлечен наблюдением за развитием событий, чтобы допустить, чтобы все это закончилось банальным прояснением ситуации.
Возможно, Джеймсу сейчас уже стало очевидно, что в ту ночь вел он себя, как неблагодарная тварь. Если же еще он этого не понял, то не она ему станет это объяснять, она вообще с ним никогда не заговорит. Но этот поганец даже внимания не обращал.
— Дуем губки, а? — бросил он ей. — Восхитительно!
Коли уж мужчина награжден супругой, слава Богу, у него появляются маленькие радости.
Это причиняло ей боль, особенно тем, что она ни на миг не сомневалась, что именно этого он и добивался. Какие могли быть сомнения, если он ни разу не попытался склонить ее заговорить с ним, или поцапаться, или еще к чему-то.
Они делили одну каюту — она в гамаке, он в своей роскошной постели, и делали все, чтобы друг друга игнорировать. Он великолепно в этом преуспевал, она же, к ее неудовольствию, обнаружила, что, когда он был там, он был там. По меньшей мере, все ее чувства говорили ей об этом, поднимая внутри нее небольшой бунт всякий раз, как он оказывался рядом: зрение, обоняние, слух — все настраивалось на единую волну, а в памяти всплывали его прикосновения, то, каким он был на вкус.