—Разумеется, — ответила Джорджина.
Она чувствовала, что-то сейчас произойдет — этот дьявольский изгиб брови, смех, затаившийся в этих пронзительно-зеленых глазах. Но, даже находясь во всеоружии, она оказалась не готовой к следующему вопросу:
—Понаслышке или... из собственного опыта?
Джорджина поперхнулась и закашлялась на добрый десяток секунд, при этом капитан заботливо похлопывал ее по спине. Когда она вновь обрела способность дышать, то подумала, что, вероятно, несколько позвонков у нее сломано, и благодарить за это надо кирпичную стену с ее будто сделанным из кирпича кулаками.
—Не думаю, капитан Мэлори, что мой опыт либо его отсутствие имеет какое-либо отношение к этой моей работе.
У нее еще много чего было сказать по поводу его весьма необычных расспросов, однако последовавшее «совершенно верно» заставило обвиснуть взбухшие было паруса. И это к счастью, ибо ход ее мыслей не соответствовал в тот момент мышлению двенадцатилетнего. Однако и у него было что сказать.
—Ты должен простить меня, Джорджи. У меня такая привычка — говорить чуть презрительно, это чтобы ты знал. А если это кого раздражает, то я еще жару поддаю. Поэтому постарайся не принимать такое на свой счет, и, честно говоря, досада твоя меня немало повеселила.
Ей никогда не доводилось слышать подобных... нелепостей, а он произносил их без всякого намека на раскаяние. Нарочно привести в ярость. Нарочно раздразнить. Нарочно оскорбить. Чтоб ему гореть в аду, он был еще более отъявленным подлецом, чем она полагала вначале.
—Не могли бы вы удержаться от подобных провокаций... сэр? — выдохнула она.
Он издал короткий смешок.
—И лишится драгоценных крупиц благоприобретенной мудрости? Ну нет, милок, я не отказываю себе в развлечениях — ни ради мужчины, ни ради женщины или ребенка. В конце концов, у меня их так мало осталось.
—Не щадите никого, да? Не делаете исключения даже для больных детей? Или же вы считаете, что я уже достаточно окреп, чтобы подняться, капитан?
—Формулируешь правильно, если, конечно... ты не взываешь о жалости. К этому можно было бы прислушаться. Итак, взываешь?
—Что я делаю?
—Взываешь о жалости.
Чтоб ему сгнить, он старался играть на ее гордости. А двенадцатилетние пареньки в своей неуклюжести зачастую немалые гордецы, на чем он несомненно и строил расчет. Девочка в этом возрасте не только бы просила ее пожалеть, но плакала бы при этом горючими слезами. Однако паренек скорее умрет, чем признается, что не в силах перенести какие-то насмешки, даже если они и безжалостные. Но дьявол его побери, что оставалось делать ей, женщине, мечтающей лишь о том, чтобы влепить ему пощечину, с размаху шлепнуть по этому спесивому лицу, однако лишенной этой возможности, так как мальчик Джорджи никогда бы такого не сделал?
И только посмотрите на него — смущенное выражение лица, напряженные плечи и торс, будто ее слова имели для него какое-то значение. Более чем вероятно, у него была заготовлена для нее еще одна порция великолепного сарказма, которой он не упустит случая с нею поделиться, услышав ее «да».
—У меня есть братья, капитан, все старше меня, — произнесла она жестким холодным тоном. — Так что для меня не в новинку, когда тебя травят, изводят, осыпают насмешками. Делают они это с удовольствием... хотя, конечно, не с таким, как вы.
—Хорошо сказано, парень!
Как это ни было ей неприятно, он выражал радость не только в словах, но и всем своим видом. О, если бы она могла влепить хотя бы одну пощечину, прежде чем сбежать с «Мэйден Энн».
Однако тут она задохнулась от новой волны чувств, поскольку мужчина, подавшись вперед, подобно тому как это сделал мистер Шарп, взял ее за подбородок, чтобы тщательно осмотреть лицо. Лишь в отличие от прикосновений мистера Шарпа капитанские были гораздо мягче, на левой щеке она ощутила два его пальца.
—Подобное мужество и, как и говорил Конни, ни единого волоска. — Пальцы проследовали от гладкой щеки к челюсти, причем совершали свой путь очень, очень медленно, или это ей казалось в ее нынешнем перевозбужденном состоянии. — Ты мне подходишь, приятель.
Джорджине опять могло сделаться плохо, если предвестником этого могло служить странное неудобство в нижней части живота. Однако порожденное нервозностью бурление в желудке у нее вновь улеглось, как только капитан убрал руку. Ей оставалось лишь проводить взглядом его спину: повернувшись, он вышел из каюты.
13
Странное ощущение, испытываемое Джорджиной, исчезло уже, должно быть, через мгновение, но еще добрых пять минут ей пришлось приводить в порядок свои смешавшиеся мысли, прежде чем она сообразила, что в конце концов осталась в каюте одна. Когда она утвердилась в этом убеждении, то издала столь громкий звук, выражающий отвращение, что он мог быть услышан любым оказавшимся по ту сторону двери. Но там не было никого, в чем она убедилась в следующий миг, распахнув дверь настежь.