Когда до его губ оставались миллиметры, кто-то запрыгнул на скамейку и сел между нами, закинув свои руки нам на плечи.
– Как дела, детишки? – весело спросил Петя.
– Ты очень не вовремя, – буркнул Макс охраннику в ответ.
– О, да ладно, вы так мило смотрелись, но на кладбище, а уж тем более ночью, когда вы потревожили сны покойников, не прилично целоваться. Почему вы все еще здесь, кстати? Прошел как минимум... – он замолчал, подняв рукав куртки и посмотрев на свои наручные часы, – час.
– Не хочется домой, вот и все, – ответила я, облокотив локти на колени и положив ладони на щеки.
– Хочешь кое-что расскажу? – шепнул мне Петя, я кивнула.
– Макс единственный, кто приходит сюда ночью.
Честно сказать, я совершенно не удивилась. Кому понадобится лазить по кладбищу, кроме Максима? Понятное дело, что все нормальные приходят проведать покойника днем.
Макс ухмыльнулся словам Пети. Видимо, он тоже посчитал это глупым секретом.
Сидя втроем на кладбище, мы посвистывали и издавали другие непонятные звуки, а через какое-то время Максим начал напевать мелодию из известной мне песни.
– Дороти? – спросила я у него, нагнувшись, чтобы увидеть. Он кивнул мне. – Люблю ее.
– Кто такая Дороти? – недоумевающе спросил Петя.
– Певица, – ответила я.
– Тьфу, я даже не знаю такую. Вот Басков тема! – воскликнул он и начал имитировать голос Николая Баскова.
Прикрыв рот ладонью, я постаралась не засмеяться. У него получалось очень нелепо и смешно, а с учетом того, что это происходило на кладбище, мои щеки горели от стыда. Никогда в жизни не позволила бы себе чего-то такого.
Тут, совершенно неожиданно, Макс подхватил песню, которую пытался петь Петя, и они начали кричать на все кладбище. Не выдержав, я убрала ладонь от рта и, закинув голову, залилась громким смехом. Если бы поблизости были расположены дома, нас бы точно услышали.
– Все, хватит! – крикнула я, успокоившись. Замолчав, Петя и Макс засмеялись.
– Ну, как тебе наш дуэт? – поинтересовался охранник.
– Отличный! Достойный награды!
– Ладно, нам пора, – резко проговорил Макс и спрыгнул.
Направляясь к охранной конторе, мы болтали о мелочах и за это время, я успела лучше познакомиться с Петей. Он веселый парень, несмотря на свои почти двадцать пять лет.
Открыв нам ворота, мы попрощались и побрели домой. Идя по тротуару, я периодически пинала все, что попадалось под ногу, не зная, о чем заговорить с Максом. От былого веселья, которое устроил нам Петя, не осталось ни следа. Можно сказать, что между нами повисла некая неловкость. Всю дорогу Макс молчал и, когда мы до шли до его дома, спросил нужно ли меня провожать. Я отказалась и он ничего на это не сказал, просто развернулся и зашел домой.
Я смотрела на калитку, чувствуя, как по щеке покатилась первая слеза. Чем ближе был переезд, тем дальше становился Макс, и от этого я чувствовала сильную боль. Меня словно ножом резанули по сердцу.
Сморгнув слезы, я повернулась и, ссутулившись, направилась в сторону своего дома. В одиночестве, окутанная холодом не только изнутри, но и снаружи. Боль – самая беспощадная вещь, которая есть на этом свете. Боль играет с сердцем в такие жестокие игры, что тому становится больно.
5 января
Когда наступил этот день, я не пыталась спрятать грусть под толстой маской фальшивого счастья. Я просто собирала вещи, как велел папа. Мои документы, забранные из школы, лежали на письменном столе, рядом с ними лежала копия справки о том, что меня не против взять в одну из школ в Саранске.
Сидя на кровати, я глотала слезы. Оставшиеся дни декабря, я пыталась быть примерной дочерью, чтобы доказать папе, что я заслужила прощения. Но, когда узнала отчего он бежит, даже видеть его не желала.
Все эти годы, в течении которых я успела изрядно помучиться, папа бежал от мамы. От мамы, которая хотела меня забрать. Он утверждал, что она запила и получила психическую болезнь. Он утверждал, что мне будет с ней плохо и что он будет бежать от нее до тех пор, пока мне не исполнится восемнадцать.
Вот так просто он об этом признался.
Та женщина, которая ему звонила, была моей матерью. Те два дня, которые я провела в компании Лики, он провел в компании мамы.
Отец даже не попросил прощения за то, что лгал мне. Папа и представить себе не мог, какую боль причинили мне его слова. Декабрь для меня был месяцем боли. Сильной, медленно убивающей, сжирающей изнутри.