Он сел за цифровое пианино и в притихшем зале раздались знакомые Васе аккорды. На минуту ей показалось, что ее песня обошлась без ее мелодии, Даня играл только соло, которое к ней сочинил. Но нет, мелодия прорисовалась. За годы она кажется, невероятно усложнилась. Или Вася ее забыла? Она всегда небрежно относилась к своему творчеству, а потому удивлялась, как другой человек мог помнить чужую песню столько лет, играть ее по памяти, и звучала она так, будто он репетировал ее постоянно. Неужели так и было? А значит, он не забывал о ней, о Василисе. Ведь он сказал, что песня женская, там должны быть слова. Где же эта прекрасная вокалистка, чей холодный голос в итоге никому не понравился?
Она никак не ожидала эту песню услышать. Уже на середине стала жалеть, что не обратила достаточно внимания на свои эмоции, будто все силы бросила на узнавание. Хотелось встать из-за стола и рявкнуть: ну-ка повтори! Я же ее автор, я здесь и перед моими глазами не успели помелькать все кадры из жизни! Другие песни она уже не слушала, позволив этим кадрам запоздало мелькать под какую-то собственную, внутреннюю, никому не слышную музыку, которую никак нельзя повторить, подобрать или запомнить. Его синяя комната и красивые руки над клавиатурой. Его печальная улыбка, синие глаза и золотой кудрявый чуб. Силуэт в институтских коридорах. Ее старая квартира при дневном свете. Пятничные тусовки, на которых он бывал пару раз и всегда будто страдал от этого – молчал, смотрел на часы, ходил из угла в угол. Ее неумелое пение при нем, будто стриптиз. Ее танец, которого никто не видел. Их «целая программа», которая так и не сложилась, а ведь могла… могла же?
И тот последний злополучный концерт.
Не хотела Вася подходить к группе после шоу, обниматься и фоткаться, хотя многие так делали. Даня увидел ее сам. Она прочла замешательство на его лице, когда их взгляды встретились. Она пробиралась к выходу из зала, а он все еще стоял на сцене.
- Олесь, если хочешь иди, я догоню, - сказала Василиса и остановилась, не отводя взгляд от Дани.
Он спустился со сцены и подошел к ней, когда Олеся ушла.
- Ну здравствуй, Василиса прекрасная, - он улыбнулся своей знакомой, не меняющийся улыбкой и протянул было руку, но одернул, - или все еще Вася? Прости, никогда не мог тебя так называть, не идет тебе это и смешно вообще.
Почему-то Женя и Саша не смешно, а Вася – смешно? – пронеслось в ее голове. Но неужто после пятнадцати лет разлуки не найдется более содержательной реплики?
- Здравствуй, Данила-мастер. Мне интересно, если бы ты знал, что я здесь, сыграл бы эту песню?
Он откинул кудри со лба и, помолчав секунду, промолвил:
- Если бы я знал, что ты здесь, я бы вытащил тебя на сцену и заставил это дело спеть.
- Представь, я до сих пор не научилась.
- А всем по фиг, - он рассмеялся, - тем более, почти все пьяненькие.
Василиса призналась, что забыла слова, но Даня сообщил, что текст висит в его переписке – отправлял той самой девушке, что ее пела.
- И ты это сохранил?!
- А почему нет? ты ведь о другом хочешь спросить?
Вася вздрогнула, по телу побежали мурашки. Народ ходил туда-сюда, задевал их, гул со сцены мешал слышать каждое слово. Хотела ли она этого разговора? Представляла хоть на минуту, как они снова встретятся и поговорят, наконец, поставят все точки над «ё», сожгут все мосты и закроют гештальты? Вряд ли. Когда появился Артур, ей даже расхотелось узнавать, нравилась ли она Дане, права ли была Уля в отношении его намеков. Но что-то между ними будто осталось невысказанным, что-то пульсирует и саднит, и она чувствует это скорее в нем, не в себе. Если бы у него была жена и дети, все хотя бы казалось проще. Но это его кричащее одиночество будто жжет ее чувством вины. Как его грустная улыбка после того концерта, с которого Артур выволакивал ее пьяную.
- Знаешь, в чем здесь дело… - Даня не стал дожидаться ее вопросов, - когда ты прикладываешь руку к чужому творчеству, хоть в какой-то мере, это тебя будто обязывает. Ты не можешь позволить себе это забыть – это кусок другого человека, понимаешь? И он в тебе живет. Сам человек уже и забыл, что он там написал, а ты просто так это от себя не отбросишь, потому что это не твое. Было бы твое – так же и забыл бы, хотя иной раз жалко. Думал, споет Лика твою песню, запишу ее, даже сыграю - и отпустит. Не в смысле, что я чистой совестью забуду и никогда больше не сыграю, нет. В том смысле, что этот осколок тебя так и застрял во мне. И я уже не знаю, как его из себя выдрать. Не тратить на это энергию, память, время, понимаешь? Открыться чему-то новому в итоге.