В его словах не было мольбы, упрека или придыхания. Пятнадцать лет назад с ней он говорил по-другому. Она тогда этого не понимала, а теперь не позволяла себе вспомнить.
- Дань, там не нужен мой голос. Пусть ее поет Лика, запиши ее на альбоме, напиши, кто автор, пусть она живет в твоих руках. Если так носиться с каждой незавершенкой, циклиться на том, что я там недоделал…
- Да если б я! Со своими я не ношусь, у меня таких песен на дискографию наберется.
- Так в чем моя вина?
Он помотал головой, словно говоря: ты так ничего и не поняла.
- Какая вина, Василис? Я разве про вину говорю? Или прошу тебя пафосно отпустить меня? Твоя вина в том, что ты даже не попыталась ее спеть.
Она со стоном выдохнула.
- Это все чушь и выдумки. Ничего я никому не должна и забудь о ней с чистой совестью!
Он кивнул.
- Знаешь, о чем я жалею? Что не было в мои восемнадцать человека, который сказал бы, что ничего важнее семьи в этой жизни нет. И если ты несчастен в семье, ты несчастен везде. Сколько бы ты бабок не заработал, сколько бы стран не объехал, сколько бы яхт не купил, скольких бы женщин не соблазнил, какую бы головокружительную карьеру не сделал, сколько бы научных открытий не было на твоем счету, сколько бы ты книг ни написал, счастья там нет. А если всего этого Бог тебе не даст, но у тебя хорошая семья – велика вероятность, что тебе эти цацки уже и не нужны будут. Потому что в семье действительно есть все. Жаль, что я раньше этого не понял. Глядишь, подсуетился бы и все свои альбомы и концерты променял на одну любимую женщину и много детей.
- Дань, еще не вечер, тем более мужикам-то грех жаловаться! Все еще будет! – ей захотелось хлопнуть его по плечу, приободрить, но теперь она одернула руку. Вовремя поняла, что не жаловался он на холостяцкую долю и на недостаток хороших женщин.
- Будет, конечно, Вась. Только это будет компромисс и удобство, страх одиночества или еще какая хрень, но не любовь. Как у Гришковца: я человек, который отлюбил, я слушаю джаз. Вот когда я его играть начну, тогда бей тревогу! Ладно, пора мне аппаратуру грузить, а то неловко, ребята одни там корячатся. Рад был тебя увидеть.
Он потрепал ее по плечу и побежал к сцене. Она ошарашено стояла посреди зала какое-то время, потом взяла сумочку и вышла на улицу.
Олеся не дождалась – скинула смску, что Вася и одна дойдет, недалеко. Так даже лучше. Хотелось побыть одной, подышать свежим воздухом. Подумать. Поплакать.
Как было бы славно, по-книжному: залезть на сцену и спеть эту дурацкую песню, которую пятнадцать лет не слышала и не видела, подсматривая текст в чужом телефоне! Зрители рыдают, демоны исчезают. Нити рвутся, мосты горят. А тут… опять какая-то ерунда. Все-таки он ее любил? А почему не сказал?
- А что он мог тебе предложить? – слышала она в голове голос Ульяны. – Он и сейчас как сраный веник со своей музыкой, то густо, то пусто. Тогда же вокруг тебя Артур на «рено» крутился.
- Бред! Кто кому чего предлагал в восемнадцать лет? Душу и тело максимум. А большего и не требовалось. Это сейчас мы продуманные стали.
Надо прийти к нему домой и записать свой посредственный вокал, а заодно отдаться звукорежиссеру – чтоб уж точно все прояснилось! Что ей с этим делать? Лучше бы не было этого разговора, все стало только запутаннее.
- Ну, как концерт? – Артур даже не обернулся на ее шаги. Так и влип в телек. Сын и младшая дочь возились на ковре, а старшая сидела в детской – ей это балаган уже начал надоедать. Василиса не помнит, как это - приходить в пустой дом. Неужели такое было в ее жизни?
- В двадцать или даже в двадцать девять это в кайф, - говорила Олеся, - а после тридцати пяти как-то не очень. Наверное, в сорок вообще в петлю полезешь.
- Нормально. Повидалась со старым другом.
Конец