Лотта принялась рассказывать по-весеннему оживленным студентам, как Мамаша Кураж потеряла своего второго сына, Швейцарца:
– Швейцарец честный, и это, разумеется, играет против него, – добавила она, – Швейцарец становится полковым казначеем, и ему на хранение передают ларец с полковой казной. Столкнувшись с врагом, Швейцарец, желая оправдать доверие других, пытается спрятать ларец, но враг разоблачает беднягу и выносит ему смертный приговор. – Здесь Лотта обычно добавляла драматизма, расписывая, как бедного честного Швейцарца готовят к казни и как Мамаша Кураж, желая выкупить сына, решает заложить фургон, но она так долго торгуется, что время истекает. Но у Лотты времени тоже осталось немного. – Швейцарца казнят, – коротко сказала она, – ему досталось одиннадцать пуль. А когда тело проносят мимо Мамаши Кураж и ее спрашивают, знает ли она казненного, она отвечает: «Нет». Ради собственного спокойствия она отрекается от сына, и его тело выбрасывают на помойную кучу. Такими делает людей война, – заключила Лотта, – а Мамаша Кураж следует за войной дальше, теперь уже наедине с глухонемой дочерью Катрин.
Лекция закончилась.
– Спасибо, – сказала Лотта, – продолжение следует, – но студентов она, похоже, не заинтриговала. Переговариваясь, молодые люди вышли из аудитории, а Лотте пришло сообщение от Таге Баста. Он извинялся, что не смог присутствовать на лекции, потому что был у стоматолога и прочее, и прочее. Однако он надеется, что они встретятся сегодня в шесть, как договаривались, дома у Лотты или в каком-нибудь пабе поблизости. Желательно в том, куда она сама часто ходит. Заканчивалось сообщение смайликом и словами: «Жду не дождусь!»
В те дни, когда у Лотты не было лекций, она читала и рецензировала дипломы и диссертации или готовила программу следующего семестра. Строго говоря, этим можно было заниматься и дома, но она ходила в Академию искусств по одним и тем же улицам каждое утро и каждый вечер. Кроме сегодняшнего дня – сегодня она поехала на машине, потому что собиралась забрать из химчистки тяжелый ковер, в остальном же в машину без особой надобности она не садилась. Когда она открыла багажник и начала укладывать туда ковер, рядом возник бомж. Он снова обратился к ней по имени – Лотта Бёк, а потом сказал:
– Ты живешь в моем доме.
– Что? – не поняла она.
– Дом семь, улица Нюбаккен – ты же там живешь, верно? – У него были блестящие глаза и влажные губы. Откуда он знает ее адрес? – Я двадцать лет жил в этом доме, – продолжал он, не дожидаясь ответа, потому что и так его знал, – это я пристроил там сауну, – добавил бомж. Лотта не верила собственным ушам. – Такой прекрасный старый дом, – сказал бомж, – тебе там наверняка нравится, я бы и сам там жил, будь у меня деньги, но я обанкротился, опустился, и дом пошел с молотка. Тебе же он за бесценок достался, да?
Он улыбнулся, а потом попросил оказать ему услугу. Он протянул ей мятую пятидесятикроновую бумажку, кивнул в сторону алкогольной лавки и сказал, что его не пускают, но, может, ее не затруднит купить ему бутылочку настойки «Гаммель данск», такую маленькую бутылку вроде тех, что продают в аэропортах, а тут они стоят возле кассы.
Лотта положила одеяло в багажник, заперла машину и направилась в магазин, где купила поллитровую бутылку настойки и положила ее в пакет. Она перешла улицу, отдала пакет бомжу, а пятьдесят крон не взяла. Бомж невероятно обрадовался, даже будто бы подрос. Лотта села в машину и поехала в свой дом. Глупо мучиться угрызениями совести оттого, что она тут живет. И не станет она мучиться. Ей что, надо пригласить его поселиться у нее? Идиотизм. Впрочем, некоторые так и поступают. Один священник разрешил цыганской семье разбить лагерь прямо у себя в саду. Интересно, зачем? Просто покрасоваться или продемонстрировать собственную принципиальность? И разрешил ли им священник, например, пользоваться своим туалетом? Про эту историю вообще как-то мало говорили – может, на то имелись причины? Наверное, из сада они давным-давно уехали.
У Лотты создавалось впечатление, что альтруизм у отдельных людей быстро иссякал. Некоторые ее подружки на неделю ездили добровольцами в лагеря беженцев в Грецию, но случалось это, как правило, после неудачного романа или смерти близких, и Лотта думала, что они поступают так, скорее, чтобы отвлечься от грустных мыслей, а не ради самих страждущих. Но ведь они все равно помогали, и это главное, не надо недооценивать старания подруг. Бог знает, какими мотивами руководствовался герой брехтовского «Ночлега», помогавший бездомным, чтобы снег, предуготованный им, падал на мостовую. Помогая, мы исправляем собственную душу? Когда подружки возвращались из таких поездок в Грецию, они много чего рассказывали – по крайней мере, так Лотте запомнилось. Они возвращались, полные впечатлений, и говорили с таким для них странным и внезапным возбуждением, что Лотте порой и самой хотелось съездить. Однажды дошло до того, что Лотта даже заполнила онлайн-анкету добровольца, однако отправлять ее не стала – остановилась на пункте «Наиболее удобное для поездки время». К тому же Лотта ни во вдохновении, ни в возбуждении не нуждается, а подружки через пару недель после возвращения становились такими же, как и прежде, и все возвращалось на круги своя.