Есть у нас еще город, шахтеры и высокие стройные конструкции, возвышающиеся над шахтами. Шахтеры на тысячу футов уходят в землю — ищут медь. Город уродлив, а вокруг шахт на тысячи футов земля выжжена и убиты все растения. Но, несмотря на это, в нем есть какая-то суровая красота.
В этой части мира растут настоящие мужчины.
Зимой выпадает глубокий и чистый снег. Таводи — мой дед. Он любит снег, я — тоже. Обычно мы охотимся по глубокому снегу. Зимой лучше всего бродить по лесу и разбивать стоянки — лучшего времени года для этого не придумать… если, конечно знаешь, что делаешь. Там, в горах, — чистый, кристальный мир, когда идет снег. Где именно? Ну, это там, где Теннесси, Северная Каролина и Джорджия сходятся вместе, — где-то в Аппалачах, видимо. Местами это дикая страна. Кустарник столь густ, что иногда сквозь него просто не пробиться. Много-много озер, оставленных ТВА, но еще больше стремнин и рек. По Окоуии мы перевозим товары. А я рассказывал вам о Таводи?
— Ты заснул, — сказал майор.
Дэйн вскинул голову.
— Прошу прощения. Это все из-за тепла. Так зачем вам все-таки это знать?
— Наконец-то мы получили на тебя полное досье, Дэйн. Немудрено, что тебя отправляют на самые опасные задания, не то, что других.
— Что вы хотите этим сказать?
— Думаю, что ты это прекрасненько знаешь и сам. Тот факт, что ты убил человека, не даст тебе возможности продвинуться по службе.
Дэйн встал.
— Я ничего не скрыл от пехотинцев, командующих офицеров и даже вас. Вы просматривали то, что идет после этого в досье?
— Да, разумеется. И должен признать, что результаты впечатляют. Они даже потрясают. И они убедили меня в том, что я был прав, начав делать то, что я начал, до того, как твое досье добралось досюда.
— А что вы начали делать, сэр?
— Ты слишком долго в Корее. И слишком долго занимаешься тем, чем занимаешься. Я хочу, чтобы ты съездил отдохнуть в Токио, а когда вернешься, мы нацепим на тебя еще одну нашивку, сержант.
— Что же. Благодарю вас, майор.
— Приказ получишь утром. И начиная с сегодняшнего дня я не хочу тебя видеть в течение шести полных суток. И будь поаккуратнее с огненной водой.
Токийский район Гинза захватил его врасплох: он оказался намного больше, шумнее и люднее, чем Дэйн ожидал. Везде были неоновые вывески всех цветов и оттенков, и музыка вырывалась из помещенных на высокие шесты громкоговорителей. Музыка необычных звуковых сочетаний или же кантри «мэйд ин Америка». Ему не нравилась ни та ни другая. Дэйн решил, что картинка довольно экзотична, но с ненавистью шагал по мокрым, слезящимся дождем: улицам, прикрывая одной рукой глаза и возвышаясь над морем разноцветных зонтиков.
В форме он чувствовал себя неуютно, привыкнув за долгое время пребывания на арене военных действий к полевой одежде. Но дождевик ему нравился. Дэйн старался держаться ближе к тротуарам, но на проезжей части, чтобы избежать прямого соприкосновения с толпой, однако проносящиеся пулей такси заставили в конце концов его перебежать на тротуар и идти ближе к зданиям. Только он пошел рядом с домами, как зазывалы из мириадов ночных клубов принялись затягивать его за полы плаща в свои заведения, крича, чтобы он посмотрел на стриптизерок. Дэйн ощущал полную отстраненность и отчужденность от этого мира. Перейдя на другую сторону улицы, он понял, что здесь везде одно и то же. Запах горящих углей. Где-то готовилась в странном соусе рыба. Из баров доносились голоса европейцев и американцев — Дэйн узнавал их по смеху, намного более громкому, чем у японцев. И ему захотелось вновь оказаться в Корее, где меньше толчеи и где истинные ценности вновь доказывали свою истинность. Там ему было хорошо. Дэйн подумал о том, что бы сказал по поводу льющегося потока людей Таводи. Наверно, старик испугался бы и побежал — от этой мысли Дэйн усмехнулся.
Завернув за угол, он увидел парк, возле входа в который висели вывески на японском и английском «ПАРК ХИБИЙЯ». Он чуть не побежал по направлению к нему — оазису зеленых деревьев, кустов и травы в круговороте людных улиц. Даже ночью он видел его красоту и соразмерность, и, сев на скамейку и накинув плащ на голову, Дэйн принялся любоваться видом мокрых мостовых и отражающихся в них огнях фонарей.
— Привет.
Он поднял голову, поразившись тому, как ей удалось так незаметно подобраться к нему.
— Привет, — повторила она.
В падающих на нее огнях фонарей она показалась ему безвкусной и размалеванной: небольшого росточка и разодетая в нелепые тряпки, с линялым розовым кашне. Улыбнувшись, она показала золотые зубы; в армии такие постоянно вызывали смех у рядовых.