Глава 2
Темницы в замке де Ге были прочно и хитро выстроены — вот уж больше года Иви не видела солнечного света, надежно скрытого толстыми, каменными, сырыми стенами. Холодна и страшна была здесь зима, но страшнее всего — тоска, приходившая все чаще и гостившая все дольше.
Не чаяла уже Иви когда-нибудь увидеть Гастона, да и вообще что-нибудь кроме стен каменного мешка, поглощавшего исподволь ее жизнь и молодость. Где-то высоко над головой светлевшее днем пятно окошка, в которое никогда не попадало прямого солнечного луча, давало знать, что на земле день и ночь по-прежнему сменяют друг друга.
А сегодня Иви даже слышала, как на рассвете пели птицы. И запела сама. Тихую и грустную песню, почти без слов. Пела, как дышала, пела, чем жила, чем еще страдала душа. О безвинно загубленной молодости, о несостоявшейся любви, о вновь пришедшей, но невидимой весне, о птицах, что вольны петь и лететь, куда захотят.
— Лети, птичка, лети к солнышку… — выводила тоненьким голоском Иви, и сама того не ведая, спасала себе жизнь.
Раймон де Ге проснулся рано утром в тяжелом похмелье. Вчера он слишком часто прикладывался к кубку. Как впрочем и позавчера, и позапозавчера… Вспоминать дальше было бессмысленно. Голова отзывалась болью, а желудок — дурнотой на каждое движение.
Он вышел во двор, подставив одуревшую голову утреннему ветру с Пиренеев. Глупо все это. С вином пора заканчивать. Недостойно мужчины и недостойно представителя благородного рода де Ге так напиваться из-за проклятой девки.
Ветер приносил и уносил какую-то мелодию, едва слышную, незнакомую, но очень подходящую моменту и настроению. Де Ге стоял и слушал, и вдруг неожиданно осознал, что пели не на провансальском языке, а на франкском. С тех пор, как сбежала Аликс, в замке некому было не то, что петь, даже говорить на этом языке. И тут он вспомнил…
Дубовая, окованная железом дверь темницы отлетела прочь с несвойственной ей лёгкостью, и пение Иви оборвалось. Последняя нота плавно слилась с замирающим скрипом дверных петель.
Впервые за долгое время по глазам Иви резанул яркий свет факела. Заслонив слепящий свет рукой, Иви приморгалась, и разглядела помимо тюремщика, державшего факел, крупную высоченную фигуру, которую ей не раз случалось видеть в кошмарах.
— Господин граф, — севшим от неожиданности и страха голосом прошептала она. От утреннего холода и тюремной сырости ее била дрожь.
— Принеси плащ, — последовал приказ.
Тюремщик вышел вместе с факелом, а Иви осталась в темноте, мурашками на коже ощущая сквозняк, проникающий в открытые двери, и присутствие человека, которого боялась до потери рассудка. В том, что он пришел, чтобы убить ее, как обещал, Иви не сомневалась и, прощаясь с земной юдолью, прерывающимся шепотом начала читать единственную молитву, какую знала. В ответ в темноте раздался звук, который она безошибочно приняла за усмешку, а вездесущий сквозняк донес до неё запах перегара.
Свет вернулся, в трясущуюся Иви швырнули плащ, а потом огромные руки толкнули вперед, прочь из темницы.
Как она оказалась в донжоне, Иви не помнила, помнила только блаженное ощущение тепла, окутавшее ее вместе с мягкой шерстью плаща. Там де Ге в последний раз толкнул Иви вперед, сказал что-то по-провансальски высокой плотной женщине и ушел.
Женщина завела Иви в одну из комнат башни, а следом раздался звук поворачиваемого в замке ключа.
Кормилица Ано вошла в графские покои и недовольным взглядом окинула остатки вчерашнего ужина на столе, и своего молочного сына, в это мгновение хлебавшего из кубка отнюдь не молоко.
— И что мне с ней делать?
— То, что я сказал. Запереть там, где не так сыро и промозгло, как в подземелье.
— Ходят разные слухи. И слух о том, что ты держишь жену в заточении без всякой на то причины — не самый худший из них.
— И что? — расправившись с содержимым, де Ге раздраженно отшвырнул кубок. Тот прокатился по столу и остановился, натолкнувшись на полный мяса поднос, с неприятным звуком удара металла о металл.
— Может быть, н-графине стоит показаться на людях.
Граф раздраженно фыркнул. Кубок, откатившись от подноса, с еще более резким звоном упал на пол и исчез под столом. Проявление недовольства стоило де Ге приступа мучительной боли, ударом копья пронзившей висок. Кормилица внимательно и даже слегка злорадно наблюдала за его похмельными мучениями.
— Я уезжаю, — дождавшись, пока боль ослабеет, произнес де Ге. — Она должна оставаться здесь и взаперти. В остальном, поступай, как знаешь.
Осторожно поднявшись из-за стола, граф вышел из комнаты.
— Ну, что ж, — вслед ему задумчиво произнесла кормилица, и позвонив в колокольчик, вызвала служанок чтобы прибрались тут. Она не стала ругать девушек за то, что они не сделали этого с вечера, зная, что Раймон был настолько пьян и невменяем, что ни одна из них просто не решилась войти.