— Ах ты… — Алена собиралась отругать ее, но в этот момент зазвонил телефон. Наскоро вытерев руки о кухонное полотенце, она схватила трубку и услышала голос, далекий, настолько сильно изменившийся, что в первые секунды она его не узнала.
— Алена, ты меня слышишь? Алло!
— Слышу, слышу!..
— Меня сегодня не будет, и завтра и послезавтра тоже… Вернусь в пятницу или в субботу… Алена!
— Саша?..
— Мама умерла. Позаботься о Шурике.
— Саша!.. — В горле застрял ком — она так хотела сказать ему тысячу важных слов, но связь внезапно оборвалась. Короткие телефонные гудки равнодушно, с опостылевшим постоянством потекли по телефонному эфиру. Она опустила трубку и прислонилась лбом к холодной стене, забыв о том, что за ней с тревогой наблюдают изумленные детские глаза.
— Алена… — Саша-маленькая подошла сзади и потянула ее за подол платья. Алена присела перед ней на корточки и заглянула в глаза, опасаясь разглядеть в них страшную догадку. Но Саша только улыбнулась и, заботливо проведя теплой и мягкой ладошкой по ее лицу, произнесла: — Замарашка… Давай я тебя почищу.
Он вернулся через три дня, рано утром. Саша-маленькая еще спала на диване — по обоюдному соглашению они с Аленой в первый же вечер совместного проживания решили, что будут спать вместе, а Алена, поднявшись с рассветом, сидела на кухне возле окна и напряженно всматривалась в алеющее небо, поглощенная своими мыслями. Изредка она подходила к спящей девочке, поправляла одеяло — утром в комнате всегда было прохладно, смотрела, как подрагивают во сне ее ресницы, прислушивалась к ровному, едва ощутимому детскому дыханию и снова уходила к окну. Почему-то она вспоминала маму — свою маму, которую всегда так любила и немного жалела. Раньше она не понимала, что это за странное чувство живет в глубине ее души, не могла понять, за что можно маму жалеть.
Мама всегда была доброй. Никогда, ни разу в жизни она не повысила голоса на своих детей. Повзрослев, Алена часто удивлялась этому — маленький Женя, сын Лизы, а позже дети Лили, Антошка и Алеша, своими шалостями порой доводили ее до бешенства, и она не могла удержаться, чтобы не повысить голос. А вот мама на детей никогда не кричала. Тихим, спокойным и уверенным голосом она просто говорила «нельзя» — и дети всегда ее слушались. У мамы, как и у любой деревенской женщины, имеющей детей, всегда было полно дел — и тем не менее она обязательно выкраивала час-другой на то, чтобы повозиться с малышами, помочь им сделать уроки. Дети маму никогда не боялись — они ее уважали, и только позже, повзрослев, к чувству уважения постепенно, неизвестно откуда, примешалось у Алены это странное чувство жалости.
Алена вспоминала, как однажды — кажется, ей тогда было около пяти лет, — проснувшись рано утром, вышла во двор в туалет. На улице было совсем темно. Алена не имела понятия о том, сколько может быть времени — если на улице темно, значит, ночь. В детстве этот вопрос решается однозначно. Спустившись вниз по деревянным ступенькам, она заметила приглушенный свет в глубине двора и почувствовала знакомый запах свежевыпеченного хлеба.
— Мама, — прошептала она, подойдя ближе, слегка поеживаясь от холода, — почему ты печешь хлеб ночью?..
— Сейчас уже не ночь, дочка. Уже утро. Просто зимой солнышко встает поздно.
— Солнышко еще не встало, а ты уже встала, — удивилась Алена, — неужели тебе не хочется спать?
Мама тогда ничего ей не ответила. Утром, когда вся семья собралась за завтраком, Алена сказала:
— Мама пекла этот хлеб ночью. Я сама видела!
Отец и мать, переглянувшись, засмеялись, и Алена не поняла, в чем дело, что смешного она сказала. Но кажется, именно тогда и появилось это чувство жалости к маме, странное и смутное чувство, которое с годами не пропадало, а становилось только сильнее. Мама всегда ложилась позже всех, всегда вставала раньше всех. Глядя на нее, Алена иногда так хотела, чтобы мама отдохнула, чтобы надела свое красивое синее платье, не на праздник, а просто так, сняла вечную темную косынку, распустила волосы. По телевизору она часто видела женщин в красивых платьях, с распущенными по плечам волосами и ярко накрашенными помадой губами. Мама губной помадой никогда не пользовалась, и Алена не понимала почему: она ведь взрослая, ей можно…
Иногда она слышала, как отец с матерью ругаются. В их семье это случалось достаточно редко, и никогда — на глазах у детей. И все же через плотно закрытую дверь детской спальни Алена порой слышала приглушенные обрывки гневных фраз. Говорил отец — мама всегда молчала, не возражала ни слова. Но утром, когда все просыпались, родители и виду не подавали, что между ними что-то произошло. И только пристально вглядываясь в глаза матери, Алена замечала в них какую-то тоску, затаенную грусть, все чаще и чаще с каждым днем… Но спросить о ее причине не решалась. И даже повзрослев, так и не решилась. А теперь, видно, уже не судьба. Алена не сомневалась в том, что еще свидится с матерью — пройдет время, все утрясется, и она все же приедет в родное село — просто погостить. Но только вот отец — пустит ли он ее на порог?.. После всего, что случилось, она очень сильно в этом сомневалась. В любом случае об этом пока и думать не стоило.