Нет, Вердер — это настоящая поездка, приглашение в Вердер повышает твои акции. Ты настоящий кавалер, и плевать, что война и через какой-то срок ты можешь угодить, — ну конечно, твоя легкая хромота замечена с одобрением! — не на фронт, но на трудовую повинность, куда теперь гонят даже молодых женщин, если у них нет детей. Или влиятельного заступника…
Что будет, то будет! В такой воскресный день никто не обременяет себя мыслями о будущем. Вальтер Занг — меньше других был склонен к этому.
Так как «население» площадки оставалось стабильным и было ясно, что останется таковым до конца: все направлялись в Вердер, а дружное восхищение «красотами» сближало, — то сначала мужчины, а затем и девушки втянулись в необременительный обмен репликами, слишком мимолетный, чтобы затеялось какое-то знакомство, но все же связывавший всех этих молодых людей общим настроем на отдых, на короткую передышку среди забот, а то и бедствий, от которых, наверно, не был избавлен ни один.
Здесь тряслись вместе со всеми, — площадка пришлась над колесами, — солдат-отпускник с подружкой, он расстегнул воротник мундира, а пилотку нахлобучил на кудрявую голову своей толстоватой брюнетки.
Долговязый парень в другом углу площадки закричал:
— Слушай, друг! Если появится офицер, ты вскинешь ладонь к ее голове или как?
— Нет, он препоручит ей отдать честь офицеру! — ответил кто-то.
— А кто же тогда пойдет на гауптвахту? — тотчас завелся другой.
— Им и вдвоем там будет неплохо!..
Отпускник помалкивал, улыбался, обнимая за плечи толстушку, положившую на его грудь кудрявую голову в пилотке. И возможно, присутствие этого солдата, его молчание и счастливая улыбка подогревали настроение беспечности, легкости, словно каждому удалось ускользнуть от каких-то своих тягот. Уж если удалось это солдату, то им — подавно!
Вагон сильно тряхнуло.
— Мы и так словно сельди в бочке, — сказала девушка в пилотке.
— А теперь из нас хотят сделать селедочный паштет! — объявил долговязый.
Рассудительный парень в кожаной куртке заметил:
— А все потому, что война!
— При чем тут война? Разве на электричке тоже хозяйничают русские партизаны? — смешливо вставил зеленый юнец, у него и подружки, кажется, не было.
Кожаный авторитетным тоном осадил его:
— Ничего нет смешного. Некому ухаживать за колеей и за колесным хозяйством. И металл в дефиците.
Никто не поддержал эту тему, никто ни разу даже не упомянул о том, что принесли сегодняшние газеты. В сообщениях с фронтов сквозила одна мысль: все усилия направляются на то, чтобы добиться окончательного успеха, то есть победы в России, до наступления зимы. Однако в тоне военных комментаторов не звучала прежняя уверенность, что это будет достигнуто. Осторожно, но настойчиво приводились в печати всякие соображения насчет «русской зимы», поскольку именно с ней связывались наиболее мрачные прогнозы.
Но сегодняшний день был бесконечно отдален от картин того, что стояло за словами «русская зима». Ни одно холодное дуновение не долетало до этого крошечного плацдарма, захваченного беспечной молодостью и безжалостно потряхиваемого на неухоженной колее военного времени.
В конце концов, хотя никто не выходил, мы как-то распределились в нашем закутке, и вроде бы стало посвободнее. Многие курили, какой-то здоровила примостился на корточках у стенки и громогласно объявил, что готов посадить на каждое плечо по девушке.
— Вы будете как птички на ветках! — обещал он со слащавостью, немножко смешной при его мощной фигуре.
Предложением воспользовалась только маленькая девушка, действительно по-птичьи вспорхнувшая на плечо здоровяка.
— Я рискую остаться кривобоким! — завопил он и потянул за руку Иоганну, которая оказалась поближе.
— Ну нет, я, пожалуй, раздавлю вас! — Ганхен, смеясь, вырвала свою руку и положила ее мне на плечо. Я теснее прижал ее к себе, и так как в таком положении разговаривать было затруднительно, то мы продолжали свой путь молча, а то, что мы вместе смотрели в открытое окно и видели одно и то же, сближало нас больше слов.