Тогда старик встал. Разделся до трусов и вышел на горячий песок. Ступни стали чувствовать тепло и покалывание. Епифан лег на спину, а пустынный ветер начал играть с его бородой.
Ему вспомнилось детство. Вспомнилась юность. Захотелось вернуться в дом, одеться и еще разок съездить в город, но тело не слушалось. Его иссохшие руки и ноги стали неимоверно тяжелы.
Епифан попытался перевернуться, но не смог. Сердце стало биться сильнее, глаза забегали, как у человека, который при подъеме на крутой склон ищет подходящий выступ или растение, за которое можно ухватиться.
- Был Епифан – и нет его. Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня грешного. – Сказал Епифан.
Его глаза смотрели в небо. Он долго лежал на песке и не мог подняться. Наконец, солнце сжалилось над стариком, и солнечный удар лишил его чувств.
К телу Епифана подошла сама Пустошь. Это была высокая сухая старуха, на чьих зубах скрипел песок, а глаза высохли и провалились в черные впадины глазниц. Костлявыми пальцами стала она гладить Епифана по голове и нашептывать змеиным шипением ласковые слова. Пустошь рассказывала старику о своей любви и ненависти, говорила о древнем и темном небытии и далеком будущем. Она смеялась над настоящим и плакала о том, что не сбылось, хотя было так близко.
Старуха встала, выпрямилась во весь рост, стала прогуливаться в завоеванных без боя владениях, где умер последний противник её власти. Горько было Пустоши править этой мертвой территорией, но таково было её предназначение.
Она кричала, потому что теперь её крик не мог никого напугать. Этот крик слышали бы только люди, а последний человек уже умер и в вечном сне ничего не слышит.
Пустошь пела, и в каждой песне была печаль, шорох песка и вой ветра. Старуха сидела над телом старика и любовалась им. Он единственный ждал её появления, как могут ждать только прихода близкого друга.
Пустошь помнила Епифана ребенком, когда он строил песочные замки и впервые слушал страшные рассказы мальчишек, которые врали, что видели её. Удивительно, они врали, но описывали её всегда так правдиво, словно действительно видели. Старая Пустошь видела, как Епифан рос, мужал, становился старым. Она никогда не могла понять этого процесса, потому что всегда была старой. Люди жили, и люди умирали на её глазах.
И наконец-то пришел час, когда Пустошь встала и пошла прочь от поселка. Она ушла в сторону заката и больше не появлялась в этих краях. Потому что некому больше было её ждать, и некому было её встретить. А тело Епифана осталось лежать на песке.
Так лежало тело Епифана до вечера. Не успели дикие звери растерзать его, потому что поднялся ветер и бушевал три дня. И занесен был поселок, не отмеченный на картах, песком высотой до полутора метров. И никто не вспомнил о нём, и о тех, кто жил здесь до сего дня.
Как видите, в рассказе нет ничего доподлинно ужасного, или по-настоящему мистического. Однако для меня так и осталось загадкой, почему местные с таким ужасом вспоминают о поселке, а слово «пустошь», чураются, как огня и заменяют в разговоре такими необычными для слуха словами, как «дальня» и «ветринь».