— Я видела этот ужас. И здесь, и там. Когда в руке весь клубок, намного лучше понимаешь, как неразрешимы противоречия. Лучший способ их преодолеть — сделать ничего не значащими пустяками. Омега подсказала мне, как устроить так, чтобы все, чем мы живем, потеряло значение, — он подумал, Ляпа заговаривается.
— Такая уж моя судьба — жить в неустроенном теле. На Земле, на Омеге. Я не хотела, чтобы все это переплелось во мне. Но ты же знаешь — с жизнью и смертью Омега играет по — крупному. Одно тело умирает, другое остается. Уверена везде, где я буду, навсегда запомнится произошедшее здесь. Я буду любить только тебя, ПИФ. Потому что ты настоящий. Потому что победил самого себя.
Потом они одновременно шептали истории о том, как часто хотели открыться друг другу, как неловко это не получалось. Как не угадывали, как, испугавшись, молчали. На Земле такое случается часто — люди говорят или очень мало, скрывая самое важное, или болтают без умолку, чтобы не сказать ни слова о самом главном.
ПИФ упал лбом в песок и шептал. Даже когда тело Ляпы безжизненно обмякло в руках, ему казалось — она ему отвечает. Сердце ее перестало биться, но ПИФ продолжал падать в бездну открывшихся ему чувств. Ему предстояло жить с ними ровно столько, сколько отмерит Омега.
Он не знал, сколько времени прошло, когда доктор Гоша дернул его за плечо:
— Ее больше нет на Омеге. Ты переплюнул всех своих двойников — Ляпа навсегда останется твоей. Помимо песка она собрала себе Коллекцию Покрышкиных.
Кому Вы готовы помочь своей кровью?
— Самое невероятное, ПИФ, — я чувствую, что не только прошел на Омегу, но уже и дорвался до управления Вселенной. Возможно, это своеобразная мания, когда ты считаешь, что контролируешь все и вся. Следует присвоить ей название. Как тебе — вторая стадия заболевания Омегой?
— Хоть сто первая, — я подцепил ногтем бинт на животе и стал не спеша откручивать.
— Невероятнее невероятного то, что я не доверяю своему ушлепку тонкий процесс управления ойкуменой.
Я настороженно поднял голову. До кожи оставалось несколько оборотов бинта.
— Понимаешь, я боюсь сам за себя. Доктор Гоша, который безусловно оправдывает изобретателей Сахарова и Калашникова, боится сделать бо-бо какой-нибудь прихотливой струнке мироздания. Непостижимо! И поэтому…
Доктор Гоша схватил одну из склянок и шваркнул ее о кафель. У меня зазвенело в ушах.
Доктор схватил оставшиеся бутылочки, пересек отделявшее нас расстояние.
Он наклонился, всучил мне одну из них.
— Ты же сам хотел. Нет? — доктор был удивлен. — Считай, что оказываю тебе честь. Решай, достойны ли мы влиять оттуда (с характерной безуминкой в глазах он ткнул в потолок) на течение жизни.
— Нет, — я бросил склянку в сторону бойца на тумбе. — Да и Земля нам явно не по зубам.
— Ну что ж, позволь мне решить за Ляпу. Думаю — она тоже не особенно мне доверяет, — третья бутылка разбилась вдребезги. — Не знаю, надолго ли, но мы еще более ограничили связь с Омегой.
Доктор протянул мне последнюю бутылочку. Часов двадцать назад я набирал в нее перемешанный со стеклом песок. Руки мои были в крови, поэтому внутрь иногда закатывались пропитанные кровью комочки песка.
Яркий неприятный свет, заполнивший внушительное пространство пятидесятиметрового бассейна, позволил увидеть — как много в склянке красный сгусточков. Удивительно, почему кровь до сих пор не высохла, не смешалась с остальным песком?
Конечно, я не доверял своему ушлепку. Ведь он — это не я.
«Никто не достоин управлять нами. Даже мы сами», — я размахнул и освободил последний оставшийся от Коллекции Ляпы песок.
Вас пугает истинная правда, затаившаяся за сценой?
— Ты догадался, что весь этот шурум-бурум из-за тебя? — они сидели на выцветшем песке. Им казалось — пространство за спиной (поселок, поле, усеянное могилками ушлепков, осунувшаяся пожелтевшая растительность) подкрадывается сзади, сжимается, отступает от темноты, наваливающейся из глубины Омеги.
— С чего это? — не понял ПИФ.
— Дурак ты, Иван Владимирович, и таблетки принимать не хочешь. из-за тебя это все. из-за тебя жизнь. из-за тебя смерть.
ПИФу показалось, что он где-то уже слышал это выражение.
— Элементарная отгадка. Ты ее знаешь. Просто боишься произнести.
— Произнеси ты.
— Ляпа, — сказал Гоша и отвернулся, чтобы ПИФ не видел его лица.
— Ляпа?
— Она же призналась тебе. Чудак, ты и этого не понял?! — несмотря на зверское выражение на лице ПИФа, доктор не сразу начал историю, — Ляпа выпала в лотерею, когда мне стукнуло двадцать три. Ей в ту пору еще восьми не исполнилось. Я изучал детские психозы. Девочка была безнадежной аутистской. Почти без шансов на социализацию. Когда Ляпа стала стремительно поправляться — она стала для меня источником информации, гораздо более содержательным, чем знакомая тебе пуэрториканка Лэсси. Ляпа — первый известный мне и неподражаемый экземпляр человека, в сознание которого прошло существо с Омеги. Я же говорил — мы выявили три случая возвращения с Омеги. Сознание Ляпы — гибрид маленькой недалекой девочки и ушлепка по имени Стивен, легендарного волонтера кембриджской группы. Его записи, результаты погружений Ляпы в гипнотическое состояние я не открыл ни ФСБ, ни капиталистам. Девочка всегда оставалась только моей находкой. Ее судьба — очень грустный пример неустроенной жизни, тоски, боли, ненависти ко всему и вся и прежде всего к самой себе. Она постоянно мечтала о переустройстве нашего мира. Но в отличие от простых смертных она верила, что может легко организовать это переустройство. Я наблюдал ее до восемнадцати лет. Как нейропсихолог, как друг семьи. Надеюсь — не из-за меня она возненавидела всех причастных к медицине эскулапов. Эта маленькая испуганная девочка, в которую проползло нечто ей непонятное, соединилось с ней, изменило ее жизнь, эта бестолковая аутистка выросла в красивую даму. Почти такую же умную как я. Дама вернулась на Омегу и поставила Землю раком.