Брызги из-под гусениц, упрямый вой двигателя — это я в свои 27 лет. К тому моменту я сменил десяток должностей в журналистике, написал десяток сценариев, не без помощи творческих «свершений» охмурил несколько девушек и нашел свою единственную.
Однажды мне показалось — я могу виртуозно рассказывать о судьбах — пустышках, выпадающих на долю ничего не подозревающих оптимистов. Однако, и на этой стезе меня ожидал крах — в расстановке планируемых слов не рождалось интересных приключенческих историй. Тысяча ловких обезьян могли легко отстучать по клавиатуре такие сюжеты.
Отец, вглядываясь в корешки книг, запоем поглощаемых мною, авторитетно заявлял — «все эти Дюма, Гюго пишутся на Лубянке». Я часто представлял подвал, ряды аккуратно одетых людей с серыми лицами, стрекочущих на пишущих машинках.
Чуть старше точно таким подвалом я представлял небесную канцелярию.
Осознав, что самой гениальной книгой стала бы книга с идеально и неидеально чистыми листами я было успокоился, пока не увидел точно такую книгу на прилавке в Олимпийском.
Из гуманитарных специальностей я перекочевал на сложное техническое поприще — промышленная безопасность. Образ танка не менялся. Скорее приобрел пугающую достоверность. Танк кружился по кругу, невыносимо для слуха гремел двигатель. Выхлопы перегоревшего мазута, смешанные со зловонием болота, стали невозможны для обоняния.
Жалкое зрелище.
Заляпанный грязью, кружащийся по кругу боевой механизм, в арсенале которого осталось невостребованным достаточное количество боекомплектов, чтобы разнести в пух и прах почти любой укреп район противника.
Однако противника нет. Тишина, гнилые остовы худеньких березок.
И башня танка со скрипом поворачивается в надежде обнаружить цель.
Что такое судьба — пустышка?
Прежде чем возвратиться на Реюньон — еще несколько слов обо мне.
Я на полголовы выше своих родителей. Я точно знаю, что от меня веет надежностью. Я не пытаюсь избавиться от личины беспечного шутника, давно прилипшей и ставшей моим вторым «я». Даже пребывая в иссушающей меланхолии, я отпускаю колкости и иронизирую.
Большинство цепляются на моем лице за губы. По мнению друга Толи они занимают полголовы. Брови занимают оставшуюся половину.
— Тебя это нисколько не портит, — добавлял он. — Ты весь — одни улыбающиеся, пухлые губы.
Заверяю — на моем лице помимо губ и бровей наличествовали глаза серого цвета, вкрученные глубоко — глубоко в поверхность черепа и некрупный нос — до безобразия правильный, способный состязаться с равнобедренным прямоугольным треугольником.
Я люблю походы. Поход — это целая система поиска себя там, где тебя нет и никогда не было, самоодурманивание за счет переброски и трудоустройства в условия не очень простые для городского организма. Все эти сложности придуманы, чтобы не допустить лишней рефлексии.
Искать себя за пределами себя гораздо проще, чем внутри. Внутри, как правило, ничего не разглядеть. Сколько ни извлекай себя, ни выпаривай — ничего не вытянешь. Тишина и пустота.
С Ляпой я ходил три раза: Памир, Шпицберген, Эльбрус. Вполне достаточно, чтобы узнать человека вдоль и поперек, породниться с ним навеки. Только не Ляпу.
Я нежно укладываю биографии на пол своей комнатенки. У меня особый подход к складированию книг — я устраиваю из них поленницу: две книги вдоль, две поперек. На верхушке всегда самые лучшие книги в моей коллекции.
Такая конструкция являет собой прекрасный пылесборник. Ее сложно куда-то перетащить, поместить под стекло. Легко поджечь и разрушить — это ли не демонстрация хрупкости судеб, легкой воспламенимости, пожароопасности всего земного.
Чем выше поленница, тем аккуратней с ней обращение.
Вы смирились с тем, что ТАК и должно быть?
Я не Агасфер, не мытарь. Я человек, ищущий чуда, его жадный ловец и воздыхатель. В Москве полно персонажей, абсолютно похожих на меня. Болезненные прививки прагматики, которыми подкалывает столица, заставляет их отказываться от второго слова, ампутировать сказочные надежды. Священное место чуда резервируется для других слов. Деньги, любовь, власть.
Все, кто не поддался действию прививок, сохраняют болезненное влечение к чуду. Вне его ожидания их судьба становится невозможной.
Если бы мне сказали, что мне уготована роль спасти мир, я бы не удивился — вполне приемлемое развитие событий, учитывая мои стартовые чаяния.
Ляпа поручила задание тому, кто более всего подходил для него. На Лемуре я потерял свой слабый иммунитет к чуду, позволив болезни доконать меня. Я понял — весь боевой пыл гусеничной твари (моей судьбы!) нацелен не на уничтожение, не на борьбу, а на поиск невероятного. Того, что я не вычитал в биографиях. И я пошел по минному полю.