— Это само собой разумеется. Бетонирую намек. Что Вам от меня нужно?
— ПОговорИИИть.
Я одобрительно хмыкнул. Лонг нравился мне все больше и больше:
— Откуда Вы знаете русский? Водили эстонский сухогруз?
— Все очень просто — работал во французском консульстве в Москве.
— Поэтому я совершенно случайно наткнулся на Вас на Реюньоне? Сила притяжения русскоговорящих, не находите? Вы случайно меня встретили?
— Нет.
— Добре. Ламур существует?
— На этот вопрос ответить сложнее.
Подобного разворота я не ожидал. Подозревать, что Лонг умеет так неделикатно шутить, было бы невежливо по отношению к эстонскому происхождению негра.
— Сколько вам обещано за песок? — перехватил инициативу Лонг.
— Ну вот, а вы говорили бескорыстные исследователи. Бойцы науки. Консулы. Барыги! Вряд ли вам удастся перекупить.
— Надо понимать, что вы хотите узнать цену, а потом отказаться?
— Конечно, хочу узнать. Но еще больше хочу понять, зачем вам песок. И еще интересуюсь, как пристально вы уже пропесочили меня насчет песочка?
Я подмигнул Лонгу. Тот набычился:
— Мы искали среди ваших вещей. Мои коллеги решили — с Вами непросто будет договориться.
Мне импонировало, что этот утомленный, но благодушный франкоафриканец не пытается ничего скрывать, говорит начистоту и явно отлично знает русский. Я был в величайшем восторге от своей интуиции — первый и последний раз прибыв с Лемура, я подчинился писклявому нервическому голосу, советующему схоронить песочек.
Я закопал склянку в скверике. Ночью! Через окно вылез из «Луи-Лу», прошелестел по крыше, прошмыгнул в сад, где прядали верхушками десяток пальм. Я даже прошептал над замаскированным бугорком земли «Крэкс, пэкс, фэкс». Тогда мне казалось это веселым приключением. В тот вечер я под завязкой заправился местным пуншем и чувствовал себя эдаким Томом Сойером с неплохой перспективой обогащения.
— Лонг, любезнейший, расскажите все, что вы знаете, а потом поторгуемся.
— К чему, Иван Владимирович, лезть в эти дела. Вы сейчас должны молиться, чтобы мы полечили Вас уколами. На коленях должны умолять забрать этот песок.
— И все-таки.
— Воля ваша. Слухайте, — ответил Лонг. Я обрадовался тому, что на Реюньон не нужно отправлять гуманитарных караванов. Очевидно — русский язык учат здесь, продираясь сквозь дебри классических русских текстов, покрывшихся на родине мохом забвения.
Какая самая непредсказуемая нация на Земле?
— Почему русские обожают теории заговоров?
— Многие нации неравнодушны, — не согласился Покрышкин.
— Но только русские умеют верить в них столь отчаянно, — мы расположились на огромной веранде и пили прекрасный ванильный кофе. Хоромам сотрудника кембриджской группы позавидовал бы латифундист средней руки с Рублевки и даже руки махровой — у них могло не оказаться океана в нескольких метрах от столовой. Да и пальмы на Рублевке исключительно в кадках.
Чтобы я почувствовал связь с большой землей, Лонг включил ОРТ.
— Только русские?
— Русские и американцы, — уточнил негр. — Вам давно пора создавать союзное государство.
Создавать союзное государство с американцами мне не хотелось, поэтому я вернулся к нашей прозаической беседе, точнее напряженной игре вопрос — ответ:
— А Вы, мон ами, представляете «цивилизованное» европейское сообщество?
— Так точно, — согласился Лонг. — И совершенно не хочу, чтобы результаты разработок нашей группы попали в Штаты или на Старую площадь. Страшно подумать о прикладном использовании этих исследований. Вы готовы подписать контракт?
— Я готов участвовать в эксперименте, только если привлекут российских ученых, — вновь попытался заупрямиться я.
— Исключено, — обрубил Лонг.
Я накрыл десятисантиметровой подписью свободный белый островок под текстом договора. Еще более весомой закорючкой я засвидетельствовал Документ о Неразглашении:
— Меня, наверное, упекут в какой-нибудь изолятор?
— Сейчас Вы сами должны мечтать об изоляции, — загадочно пояснил Лонг. — Что Вас пугает? Можете в любой момент выписаться оттуда. Единственное неудобство — пока Вы в проекте, Вы фактически выключены из общественной жизни.
Лонг пощелкал каналами. Гигантская панель откликнулась центуриями различной степени тревожности и безнадеги.
«Молилась ли ты на ночь, о, Европа? Молились или нет, United States?
— Завтра будете в Ганновере в одной из наших лабораторий. Осталась одна формальность — ПЕСОК.
Лонг красноречиво выделил заглавными последнее слово.