«Или так: молились ли вы на ночь, европейцы? Молились или нет, Барак и Гейтс?».
— Я не смогу даже часть вывезти в Москву? — повторил вопрос я, все еще надеясь выполнить просьбу Ляпы.
— Не сможете. Я же объяснял — Кремль из этого дела мировой пожар раздует.
— Я не отдам песок.
Лицо Лонга вытянулось.
Потом он долго ругался по телефону. Наверное, уговаривал, наверное, обещал — все-таки теперь я его алмаз неограненный, авантюрист, готовый участвовать в безумном эксперименте.
Ставка на меня сделана. Лонг убедился — я двинусь туда, куда редко ступали подкованные теоремами ноги исследователей, где есть острова, которые не видит Гугл, где есть неосвоенные пространства, предусмотрительно обещанные мне добродушным негром. Белые пятна на челе человечества — отличная приманка для ищущих чуда. Приманка, крючок и, как правило, горячая сковородка с маслом.
Я не сомневался, что не только найду способ передать песок Ляпе, но и позаимствую для русских ученых все разработки европейских коллег, нервно ожидающих в моем лице еще одного камикадзе.
— Если я передумаю? — когда мы перешли на крепкие напитки, я задал Лонгу вопрос, включенный в первую десятку вечных русских вопросов. Десятку эту замыкает не менее коварная задачка, которая звучит примерно так — «за сколько ты готов сделать это?».
— Вы не передумаете, Иван Владимирович, — Лонг чокнулся со мной; уровень Матусалема в наших рюмках поднимался с каждым новым тостом.
Я отмечал третий «самый необыкновенный» день в моей жизни. Первый случился, когда я встретил Ляпу. Я все еще резервировал за ним право быть счастливым.
Второй — день обнаружения Лемура. И, наконец, нынешнее торжество связано с тем, что меня зацепили за яйца, в который раз воскресив во мне надежду доказать возможность чуда.
Подозреваю — Лонг пил за то, что завербовал меня (зацепил за яйца, ага).
— Почему Лемур появляется из пучин? — язык мой заплетался; ром и тропические сумерки — наилучшее сочетания для того, чтобы попробовать изыскать счастье в самом себе. Может быть, на самом дне души еще остались его весомые осколки?
— Вам предстоит в этом разобраться. Вместе с нами.
На следующий день, как и планировалось я приземлился в Ганновере.
На какой оплачиваемый эксперимент согласились бы Вы?
Доктор Гоша, несмотря на способность размышлять о кварках и квазарах, оказался сногсшибательно свойским парнем. Я с ним быстро сошелся и с пристрастием допрашивал:
— Там уже кто-то был?
— Ктотобыл, ктотобыл, ктотобыл, — эхом отвечает Гоша. На мгновение он превращается в ржущую русскую образину в ювелирном обрамлении бороды цвета темной потускневшей меди. Доктор обожает недомолвки.
— Кто?
— Закрытая информация, — с очаровательной улыбкой, окантовка бороды становится равносторонним треугольником. Доктор Гоша выглядит как ученый, двигается как ученый и даже жмурится как гений — с особым бесовским огоньком в глазах, который так и не удалось передать голливудским актерам. Гениален, безумен, открыт и одновременно непроницаем — великолепный собеседник, идеальный друг.
— Он вернулся?
— Закрытая информация, ПИФ, — Гоша подмигивает всей фигурой — приседает и одновременно моргает; весело шевелятся лапки морщин у глаз. — У тебя не будет ни карт, ни координат, ни паролей — явок. Когда ты вступишь туда, найти тебя мы и никто другой не сможет. Все, что расположено ТАМ, за гранью добра, зла и линий горизонта. Не знаю, как у тебя, ПИФ, у меня, когда я произношу слово «Омега», очко совершает неконтролируемый жим — жим, — доктор покачивает бедрами, словно удерживая на талии Хула-Хуп; нижняя (перламутровая!) пуговица его идеально белого халата (от Армани?) со звоном падает на светлый (ясень арктик?) паркет. — Жимжимжимжим.
Мои инициалы — Покрышкин Иван Владимирович (ПИВ) Гоша переиначил на поросячий лад — ПИФ.
Вечера мы просиживаем между первым и вторым этажом чей — то пижонской виллы на окраине Ганновера. Делать все равно нечего. Днем Гоша готовится к эксперименту (лазит по порносайтам), я — исследую свое временное пристанище (дрыхну попеременно, то на первом, то на втором этаже среди мебели в викторианской стиле, под огромными портретами хмурых дядек в горностаях).
Я сразу распознал в Гоше породу тех вымерших фанатов науки, которые готовы костьми лечь за свои теории лишь бы они не имели прикладного значения, поэтому очень надеялся, что эксперимент, который мы готовили, будет безнадежно провален. Я как минимум выживу. Максимум — получу воз капиталов, способных помочь мне устроиться в этой непростой действительности.