— Ты же говорил Америка, Австралия? — не в силах оторваться я перелистываю и перелистываю, с трудом удерживаясь, чтобы не забыться чтением. Как в омут головой в ее жизнь. — Ляпа — закоренелая москвичка.
— Сегодня утром Александра Сергеевна приземлилась в Нью-Йорке, — он хочет что-то добавить, но я не хочу помогать вопросом. Моя заинтересованность происходящим тонет под плинтусом.
Друг и ничего меньше?
Мы платили за дружбу самой высокой ценой — мораторием на любовь.
Можете считать меня дятлом перегруженным, но в тот момент возможная встреча с Ляпой представлялась неплохим шансом, чтобы раз и навсегда открыться ей. Вы спросите меня, почему я не сделал красивое признание ранее — не отправил письма, не выписал краской под окном «люблю. Ваня». Почему я тянул долгие пять лет? Заставлял любовь созреть?
Я отвечу — многие романтические герои терпели и дольше. Я объясню — герой я не романтический. Я посетую — не было возможности. Мы всегда были слишком друзьями.
— Будет и третий. Сычи решили — тебе и Синицыной лучше не знать о нем. Эдакое ноу — хау нашего великого эксперимента, — доктор Гоша натужно хихикает. Я не реагирую. Передо мной фотография Ляпы на Эльбрусе с каким — то бородатым хмырем. Она нежно обвивает этот волосатый сорняк.
— Синицына знает обо мне? — я все меньше понимал, с какой целью меня забрасывают на Омегу.
— Потому и согласилась, — доктор Гоша мягок и обходителен. Осторожно прикрывает дверь спальни. Сегодня я — его чуть тронувшийся в уме пациент, которого необходимо сохранить в дееспособности, чтобы завтра принести в жертву науке.
Пусть — сейчас я более всего нуждаюсь в тишине и спокойствие. Я застрою их фантазиями о том, как за порогом этого мира у нас случится еще один шанс быть вместе с Ляпой.
Все очень просто — она идет на Омегу ради меня. Я — ради нее. Предотвратить это вряд ли возможно. Поэтому побег отменяется — нужно идти, искать Ляпу и вытаскивать оттуда наши давно подружившиеся задницы.
Завтра я войду в треклятую дверь в зоне G. Чего бы это ни стоило. Я смогу найти мадемуазель Синицыну. Даже если на Омеге орудуют грузинские коммандос.
Каким же я был идиотом, что информацию о детстве и отрочестве Александры Сергеевны просмотрел бегло. Это могло спасти от роковых ошибок, которые были впереди.
— Откуда такая проницательность? — вслух удивляюсь я, уловив за хвост еще одну мысль — уверенность — «Ляпа приземлилась в NY в стельку пьяной».
Потому что тоже думала обо мне?
Могут ли сильные чувства, любовь… ненависть, повредить здоровью?
Труба, из которой Ляпа вывалилась на траву Омеги, выглядела как самая маленькая водная горка в самом скромном черноморском отеле.
Девушка обошла ее вокруг, приподнялась на цыпочки, заглянуло в тесное жерло. Сюда она должна была нырнуть, чтобы выпорхнуть с другой стороны. Учитывая скорость, с которой ее тело вместе с несколькими тоннами воды выплеснулись наружу, заныривали они явно не здесь.
Ляпа похлопала по мокрым джинсам, нащупала в кармане зажигалку и скисшую пачку Кента. Пить, курить и любить Покрышкина Ляпа начала одновременно, очень надеясь — эти суррогаты помогут избавиться от незамутненной, чистой как слеза ребенка ненависти к самой себе.
«Все чудесатей и чудесатей», — подумала девушка, вспомнив загадочный путь в это место, огромный тоннель, винтовую лестницу, бездонный бассейн.
Стоило повернуться спиной и стало понятно — горки позади уже нет.
Она не исчезла, она просто оказалась за спиной, куда и оборачиваться не хотелось. Ляпа поняла — то, что остается позади, нежизнеспособно. Тлен. Это нельзя реанимировать, вновь включить в свою действительность. Нью-Йорк, кембриджская группа, внезапно появившийся на улицы вход подвал — это даже не прошлое, это тень на нем, укорачивающаяся в прорве света настоящего.
Девушка стояла на песке у прибоя сочно зеленой травы. Теплым ветром, который ее покачивал, невозможно надышаться. Хотелось подставлять ему лицо, грудь, спину, в прошлой жизни порядком остывшие без должного внимания.
Вдалеке обнаруживал себя живописный перелесок, за которым ощущалось новое поле с такой же травой по колено. Над кронами деревьев поднимались крыши. Тихий уютный край.
— Перестаньте, — оборвал наблюдения строгий голос. — Не старайтесь успокаиваться пейзанскими мыслями.
Рядом на песке стоял лысый мордатый дядька в коричневой рубахе и джинсах того же цвета. Как всякий лысый плотный мордатый дядька он походил на Федора Бондарчука.