Пространство, выпрыгнувшее перед ними, легко умещалось в три слова — аккуратность, симметричность, самодостаточность. Минимум энергетики в усталом шевелении безвкусного воздуха, скудной щербатой панораме зарослей и низеньких домиков в отдалении. Пейзаж не тревожил, не призывал. Не хотелось двигаться ему навстречу.
Со всего этого взгляд соскальзывал. Подстриженная трава, низкорослые деревья, ровные прямые тропиночки, вырезанные топором кусты вдоль них. Несмотря на сочный зеленый цвет, все безжизненно. Сверху этот спокойный ландшафт накрывает серое зимнее небо, по которому сложно опознать, в каком из его квадратов прячется солнце. И прячется ли?
В отдалении, почти в шахматном порядке, стоят одинаковые одноэтажные домики. Ни баварской крутизны крыш, ни плотницких изысков — одинаковый белый кирпич, покатая черепичная крыша цвета темный хаки. Словно непрезентабельный турецкий отель коттеджного типа поместили в Сан — Суси, предварительно выкорчевав особо пышные и зажившиеся деревья и размолов в песок дворцы.
«Догвиль. Николь Кидман. Где трафарет собаки, вырезанный на траве?».
Вильгельм угадал мысли:
— Раньше здесь был аскетический минимализм. Потом анархия. Снова аскетизм, чуть приукрашенный активными архитектурными поисками. Этими циклами исчерпывается процесс развития этой территории. Мне кажется, мы создали некий уют, — слово «уют» Вильгельм произнес дважды, взгляд его стал мерцающим словно дрожащие руки. «Он меня боится?» — Прежде чем его совершенствовать, тысячу раз подумайте. Впрочем, все равно от всей общины выражаю Вам признательность за Вашу сдержанность. На моей памяти случались казусы. Недавно не успел встретить прибывшего, а он уже и дублер какой-то автотрассы и вертолетную площадку к ней начал выстраивать. Наводнение в Кашмире из-за этого и произошло. Или вот месяц назад нагрянул бравый молодец. Сразу начал играть в демиурга. Ему несколько дней пришлось объяснять тонкости нашего бытия. Потом землетрясение на Гаити устроил.
Вильгельм продолжал в том же духе, пока Ляпа его не перебила:
— Все, что вы говорите, никак не объясняет, где я и почему здесь оказалась?
— А также, кто Вы, как отсюда выбраться и что Вам теперь делать. Добро пожаловать на Омегу, — поприветствовал Хранитель Ляпу, протянув ей дрожащую руку и опустив мерцающий взгляд.
Как изменить неприятного человека?
Я надеялся — они изложат суть поделикатнее, но сычи бросались словами, словно бумагу рвали. По сравнению с обрушившейся на меня европейской циничностью, доктор Гоша являл образец русского бескорыстия и свободомыслия. Мысленно посетовав о том, что он не подготовил меня к такому шквалу прагматизму, я постепенно втянулся в беседу:
— После окончания эксперимента двадцать тысяч евро будут переведены во Внешторгбанк, — неплохой, но безжизненный русский Генриха Берта звучал для меня как карканье.
Мы сидели за круглым столом в переговорной. Эти спекулянты от науки хоть и поморщились, но разрешили курить.
— Вы ничем не рискуете, — Генрих перевел мне многосложную тираду своего коллеги Вальтера О’Хели.
— И Ваша оболочка, и Ваша память останутся неизменными. Мы с Вами немного поработаем, чтобы Вы попытались вспомнить Ваши передвижения в зоне. Потом Вы вернетесь в Москву. Мы гарантируем — никаких дополнительных проблем со здоровьем.
— А тот, кто ушел? Тот, который пройдет через дверь? Что будет с ним?
— Единственное неудобство, если он уйдет, то уже не будет Вами. Никогда. Вы не почувствуете чего — либо, связанного с его существованием. Он не будет пытаться воплотиться в Вас.
— А сам я? Останусь ли я самим собой после этого?
Сычи переглянулись. В этой душной комнате я впервые в жизни ощутил, что такое гробовая тишина. Сычи сидели как каменные истуканы. Не скрипело ни одного шарнира. Сигаретный дым бесшумно кружился над нами. Никто не потрудился встать и включить кондиционер.
— Останетесь, — уверил меня О’Хели.
— Если ушлепок вернется на другом, э — э — э, носителе? — продолжал я допрос сычей.
— Если хотите, поделитесь с ним деньгами…
Я выскочил из кабинета как оплеванный.
«Зачем эти дегенераты отправляют меня на Омегу?!».
Доктор Гоша вышел сразу за мной — во время беседы с сычами он мужественно скучал в стороне и не проронил ни слова. Друг называется.
— Тебя достаточно платят, чтобы выносить весь этот беспредел? Бонусы за меня обещали?!
— Ты же понимаешь — дело не только в деньгах, — мы помолчали, потом, не сговариваясь, двинули к нашему подоконнику.