— Кто знает, может, на Земле наладили производство искренних лжецов.
Разве можно на что-то изменить Землю?
Ляпа гладила морщинистую кожу, кожу гладкую как у ребенка, кожу со щетиной, кожу, покрытую светлыми кудрявыми волосами. Она исследовала с нетерпением, увереннее, настойчивей. К путешествию по укромной и неукромной поверхности Пуха все чаще подключались губы и язык.
— Ты не уловила? На мое погружение откликнулась только ты? Или еще вулканы на Камчатке? — подчиняясь, он поворачивался как ей удобней, открывал все неизученное.
Забыв свое обещание, Ляпа попробовала мысленно связать все, что происходило между ними в лиловых сумерках, с лавиной изменений, синхронно прокатившихся по планете, восхищая изощренностью и разнообразием, не давая Земле передышки, так же как не давал передышки Ляпе ее теперь уже полноправный возлюбленный.
— У нерастаможенных ежиков в Подольске началась линька. Рухнул строительный кран в Татеве. Придавил, между прочим, барашка. В Агадире…
— Забудь. Пустяки, — Пух прикладывал к себе ее губы. Аккуратно как к ранам. Раны у него были по всему телу.
От того, что они творили друг с другом, атмосферные фронта стали двигаться над Землей по непредсказуемым траекториям. Зоны высокого и низкого давления менялись с частотой, невиданной за всю историю метеорологических наблюдений.
На другие почти безобидные шалости легкими подземными толчками откликнулась как всегда чувствительная Япония, многие иждивенцы Катара проснулись от внезапных головных болей.
— Нет! Эти «пустяки» могут стать причиной серьезных катастроф. Мы больше не будем столь легкомысленны.
Пух легко согласился, понимая — пройдет совсем немного времени, и они снова будут вместе. Им позарез нужно чем — то заменять то, что утратили. Утратили они без малого себя, жизнь, Вселенную.
— Почему твой Вильгельм не бежит, не останавливает нас? Ведь он чувствует все изменения.
— Наверное, есть дела поважнее. Или где-то на Омеге происходит что-то более опасное для Земли, чем мы с тобой, — Покрышкин обхватил Ляпу руками и ногами, словно заплетая в кокон. — Давай я расскажу тебе о самом тяжелом заболевании на Омеге. Рано или поздно, ты очень — очень — очень захочешь вернуться на Землю.
— Я и сейчас хочу. Сильнее, чем Одиссей к Пенелопе, чем Ленин в Питер в феврале и октябре 17—ого, — девушка давно поняла — упоминание исторических персон возвращает Пуха в уютный мир, который он сам для себя построил.
— Вильгельм рассказывал — сейчас это всего лишь грусть об утраченном. Потом будет лихорадка, жажда, безумие. Некоторым приходиться десяток раз кидаться в Чистилище.
— Отчего же эта чесотка не проходит?
— Хранитель объясняет просто — в природе не может быть искусственно удвоенной души, тела, сознания. Поэтому тот, у кого на Земле остался двойник, рано или поздно разобьется в лепешку, лишь бы переместиться с Омеги в чей — нибудь неустроенный организм.
— Мне и свой организм нравится.
— Мне тоже. Но если ты попала сюда, рано или поздно тебе оччччень захочется уйти — ты никогда уже не станешь прежней Синицыной. Ни внешне, ни внутренне.
Ляпа не хотела думать о том, что когда-нибудь перестанет быть сама собой.
— Тебя не смущает, что мы лежим здесь голые? — вернулась она к прозаическому. — Вдруг Вильгельм спохватившись заглянет. Или кто-нибудь из местных зомби.
— Не смущает. Мне вообще кажется — здесь постепенно утрачиваются все чувства кроме главного принципа Гиппократа «не навреди». А Вильгельм повсюду на Омеге чувствует себя как дома. Будто она его карманная табакерка. Нюхает и чихает. Нюхает и…
Они не знали, что количество близнецов Покрышкиных возросло, и через пять минут в домике для гостей появится один из них.
Как на самом деле должна выглядеть Омега?
ПИФ оценивал деятельность Вильгельма как капитуляцию и страусиную недальновидность.
Между ним и Хранителем сразу оформилось противостояние. Дошагав до поселка, они стали записными врагами, уважающими честь и мужество друг друга, не понимая при этом, почему врагу близка некая до идиотизма неправильная позиция, отбрасывающая его на другую сторону баррикад.
— Наверняка, Вы много раз отвечали на вопрос, отчего здесь все до отвращение земное. Человеческое слишком человеческое? — они не спеша шли по широкой дорожке. До гостевого домика, где Покрышкин должен был встретиться с самим собой и Ляпой, оставалось не более ста метров.
— Земное нейтрально, — охотно пояснил Вильгельм. — Люди, прибывшие сюда, неустойчивы. Если им вулканы, цунами, борьбу со стихиями предъявить или что-то не столь нейтральное — джунгли, паноптикум черных айсбергов, это действовало бы возбуждающе. Раскачивало бы дальше. На Омеге все просчитано. Потом и кровью. Лиственные деревья нейтральнее хвойных. Египетский песок нейтральнее гравия или асфальта. Белый кирпич — красного кирпича или деревянных бревен. Заросли, скрывающие большую часть пейзажа, инертнее захватывающих видов на здешние просторы.