Мне удалось освоиться с гнетущей мыслью, что я за тысячу миль от дома и, если сейчас в мою темную конуру заползет, ну например, лепрекон, и сожрет меня, мало кто из родных — близких примется разыскивать здесь Ивана Владимировича Покрышкина.
Перелетом через пятьдесят широт я выключил себя из московской суеты. Она связывала меня не только со словом «жизнь», но и являлась единственной корневой системой для моего произрастания на голубой планете.
Теперь я объединен с тысячью привычных мне мелочей единственным словом «Ляпа», наличностью в евро и мобильником под рукой. Но и эта связь стала ненадежной. Почему?
Хм. Я шепчу кромешной тропической темноте, не привыкшей к звукам русской речи: «Потому что я слышал пьяный истерический смех Ляпы и видел темную синеву океана как раз в том месте, на котором, по мнению Ляпы, я должен найти остров».
Мне бы нравилось все происходящее под луной, если бы не ляпины метаморфозы.
И, тем не менее, когда на телефоне пропищал будильник, первым делом я сунул в рюкзак склянку для песка — одну из тех, что выдувает дремучий осетин Вано с Тимирязевской.
Вы когда-нибудь были совсем одни?
Лонг бросил мне ключи и равнодушно удалился. Я специально наблюдал, не обернется ли — проверить, насколько неуклюже я выхожу из акватории. Дудки — пенсу по барабану. Сегодня его ждет сотня интересных занятий, к которым отнес бы и поплевывание в экологически чистый тропический воздух.
В течение часа я не расставался с навигатором — минуты, секунды координат ползли лениво, несмотря на предельную скорость, которую я выжимал из юркой посудины.
из-за отсутствия морских навыков я поминутно сбивался с курса и как пьяный петлял по сверкающему океану.
— Феличита! Па-па-па-па-бааааа-ба, па-па-па-па-бааааа! Феличита, — во всю глотку орал я. Заданная точка неумолимо приближалась. Это нисколько не беспокоило — я не сомневался в исходе операции: выйду в нужные координаты, покружу и домой в вечнодремлющий Сен-Дени.
Я все реже прикладывал ладонь к навигатору, чтобы рассмотреть цифры на бликующем экране. Когда в гордом одиночестве наблюдаешь вокруг себя волны, начинается казаться — ничего кроме них нет. Океан грандиозен и вполне может обойтись без нас. К такому неутешительному выводу я пришел на исходе третьего часа плавания.
Минут через 20 я изменил мнение. Новая аксиома звучала так: если после изматывающего морского путешествия ты видишь сушу (даже ту, которой по расчетам и быть не могло) тебе кажется — из всего, что вокруг, только суша закономерна. Только суша начало отсчета. Пока не достиг ее — ты как фантом, все еще не начатая рассказчиком история.
— Лемур, — выдохнул я и что есть силы нажал на педаль газа. Координаты я проверил только тогда, когда незыблемость суши утвердил вид лижущих ее волн и шум вздыхающей на ней растительности.
— Лемур, — восхищенно повторил я. — Ну, Ляпа! Ну, номер! Твою маму и всех ее песчаных родственников.
Я не переставал увлеченно сквернословить, пока приближался к острову, кидал якорь, щурился в наплывающую зелень пальм, скидывал майку и плавки.
Я чувствовал себя абсолютно свободным Колумбом в абсолютном робинзонкрузовском одиночестве.
Сама мысль, что здесь может оказаться кто-то кроме меня, подумай я ее в тот момент, показалась бы дичью.
Я прыгнул в изумрудную воду. Волны раскачивали меня, нашептывая свою бесконечную историю. Я не стал плыть. Побрел к берегу, как невыносимо уставший путник, наконец-то достигший цели своего путешествия длинною в жизнь. До ровной линии прибоя оставалось метров тридцать.
— Лемур, — восхищенно подытожил я, когда вода плескалась ниже колен.
Пусть именами Тарантино, Эйзенштейна и Фелинни назовут чипсы и тампоны, если окружающее выглядело бледнее, чем реинкарнация Голубой лагуны.
Моя натура, уже потертая разнокалиберными земными красотами, вновь оказалась способной на самое искреннее, самое безоговорочное изумление увиденным. Идеальная рекламная картинка. Баунти. Рай среди волн.
Сверкающий белый песок («коралловый, высшей категории»), лазоревая вода, ослепительно зеленые пальмы. Склонившись, приветствуют меня. Разная степень покорности.
Вышагивая на берег аки Афродита, я впервые подумал:
— Наверняка, это не Лемур, а l’amour. Ляпа ошиблась только в этом.
И еще я подумал — сравнение моей персоны с богиней красоты и любви весьма приблизительно. Сходству очень мешают чуть напрягшийся детородный орган и склянка для песка в правой руке.