— Вы же видите, к чему приводит неразбериха, которая творится где-то там. Небывалые события на Омеге — причина происходящего на Земле. Иного объяснения не нахожу, — он словно уговаривал себя. — Конечно, еще месяц назад мы и не задумывались о таком кровопролитии, но видимо Омега сама включила механизм самоуничтожения.
— Теперь вы планируете завершить то, что начала матушка — природа? Не хотите подождать, когда все закончится естественным образом?
— Если Вас это немного успокоит, Иван Владимирович, в конце операции я взрежу себе живот. Я понимаю, что несу ответственность, — О’Хели отвернулся от меня (скрыть слезы, вызванные мыслями о будущем харакири?). Он все еще неуклюже, но энергично крутил ломом.
«Только не это. Господи, сделай так, чтобы сыч не сделал этого!»
На слове «господи» в комнату неожиданно заглянула рыжебородая голова доктора Гоши:
— А — а — а, вы здесь, — голова заговорила по — русски. — Заняты? Может, чайку вскипятить? — предложила она и вынырнула из комнаты.
— Останови его, — заорал я. — Твой кореш очень некрасиво лютует.
Теперь Гоша вступил в комнату полностью. На нем был бежевый короткий плащ выше колен, брюки в клетку — ни дать ни взять сыщик из бременских музыкантов. Под глазами залегали необъятные тени:
— И это вместо здрасьте, — возмутился он. — Извини, ПИФ. Именно я открыл очевидную закономерность. Не только Омега влияет на нас, но и мы на Омегу.
Доктор стремительно прошагал в угол комнаты, куда меня задвинули бесцеремонные палачи. Навис надо мной, задумчиво поскреб бороду. Очевидно, он не боялся, что я изловчусь и лягну его. Или наоборот надеялся на это?
О’Хели деликатно отступил в сторону.
— Ты когда-нибудь видел песочные часы? Наша с тобой подсыхающая цивилизация — верхняя часть. Ученые и политологи по наивности отмерили ей довольно много будущего. Не учли, что скорость, с которой мы рассыпаемся в прах, регулируется немыслимым количеством приспособлений, при этом человечество контролирует бесконечно малую их долю. кто-то на Омеге повернул ключик, и скорость нашей дематериализации возросла тысячекратно. В данную секунду любые средства хороши, чтобы нащупать способ хоть как — то воздействовать на реальность. Чтобы хоть ненадолго замедлить уменьшение песчинок в верхней части часов, — ужасны были не слова, а Гошины глаза, нарастающие перед моим лицом. Я многое пережил за прошедший месяц. Я осознавал невосполнимые потери населения, горько сожалел о разрушении удобных государственных, финансовых систем и инфраструктур, чутко откликался на всевозможные комбинации трагических обстоятельств, складывающихся под напором немыслимых и большей частью почти невыносимых изменений в жизни каждого человека. Однако глубина, безысходность, непостижимость, чудовищная жуть катастрофы, которая именно в эти секунды оборачивалась крахом всем и всему, стали понятны только сейчас, когда в меня крючьями вгрызлись карие глаза несостоявшегося друга.
Зрачки Гоши как шляпки ядерных грибов. Вид сверху, из космоса. Синхронная бомбардировка. Радужная оболочка — бесконечное поле трупов, из эпицентра взрыва до тающего на глазах горизонта. В этих усталых глазах уже свершилось всё, чему не было ни объяснения, ни оправдания
Когда веки закроются, всего этого не станет. Навечно.
— Поверь, песок — вполне обдуманная версия, — моргнув, Гоша подытожил историю человечества. Потом обреченно махнул рукой.
Раздался душераздирающий звон. Наверное, с таким звуком разбиваются сердца ангелов. О’Хели крушил Коллекцию Ляпы — те самые тридцать процентов, из которых состояла Ляпа.
Конечно, у меня мелькала идея схватить кусок стекла и вонзить в глаз одному из громил, вырубить О’Хели ладонью по шее, потом вцепиться зубами в горло доктора, вопить, пинаться, рвать ногтями.
Само собой я не хотел за коврижку отдавать свою бесценную жизнь. Не хотел жертвовать вурдалакам склянки с песком. Однако, было очевидно, как бессмысленны попытки — боевыми искусствами я не обладаю, стрелять с двух рук не умею, с одной даже не пробовал. Шансов никаких. И все-таки я попытался. Вскочил, вскинул руку, и тут же получил молниеносный, увесистый удар в нос. Как кирпичом. Даже не понял, откуда вынырнул кулак громилы.
Ну что ж, я всегда знал — профессионалов переплюнуть непросто. Только в Голливуде скромные журналисты и историки месят морских котиков.
Размазывая кровь по лицу, я опустился на стул. Громилы равнодушно продолжали обыск. Гоша развел руками:
— Увы, ПИФ. Увы — увышка — увышечка. Извини, борода. Очень скоро я последую за тобой.