В сближении фигур было столько кинематографичного, что он в очередной раз подумал — их давно поместили в пестрый интерьер и теперь выстраивают комбинации так, чтобы движения и чувства стали, наконец, отточены, чисты и безупречны.
Ляпа легко скользила по песку. Белое платьице, босоножки в руках. Где она отыскала на Омеге это воздушно — курортное одеяние? Хранитель устроил неделю гламура, потом выжег не всех модниц?
Если бы ПИФ не поймал ее миниатюрное тело, она бы просвистела мимо и шлепнулась в воду.
— Здравствуй. Не смогла удержаться. Думала о тебе и днем, и ночью, — призналась Ляпа, отстраняясь. «Так вот, какой тусклой стала она, стоило Омеге соскрести с неё позолоту изумления».
— На Омеге стали различать времена суток? — ПИФ изо всех пытался скрыть волнение.
— За последний месяц здесь все оттенки радуги. Омега немного ожила и надорвалась. Ты разбудил бурю.
— Чтобы отжать ветер, — закончил ПИФ. — Ты поэтому осталась с другим? Потому что я поступил правильно? Тебе нравятся нерешительные мальчики?
— Я осталась в поселке, потому что нужна Пуху больше, чем тебе.
— Именно так большинство женщин объясняет свой нерациональный выбор.
— Никому никогда не обещала быть рациональной.
Ляпа и ПИФ присели на холме, прямо на пушистой, чуть выгоревшей траве. С одной стороны дышало море, с другой как обратная сторона луны — раскинул свои шахматные сети поселок Омеги.
— Что вы наделали с дачным кооперативом Вильгельма? — ПИФ пододвинулся ближе к девушке: Ляпа на расстоянии руки — это все еще недостаточно близко.
— Сложно остановиться, когда видишь распоясавшихся демиургов. Человечество страдает, заливается слезами, люди перестаю понимать друг друга. Мы как по яйцам ходили, чтобы не допустить большей беды, а какой-нибудь гад сходил с ума и, например, строил на своём участке бассейн. Луиджи и Вильгельм принимали меры.
— Лупить осколочным — так называется скромное «принимать меры»?
— Не то, чтобы я одобряла, но Вильгельм и его команда действительно вполне себе милосердны. Усмиряли только особо рьяных. Не тех, кто втихаря себе евроремонт мостырил, набивал свои хижины съестной и несъестной всячиной, а тех, кто баламутил, по улицам ходил и орал, что из Омеги надо сооружать новую Вселенную.
— Вы отважились и на такие предложения?
— Увы. Например, мой сосед Гури, этнический навахо, предлагал сбросить Землю как прогнивший балласт, отживший придаток, устроить на Омеге рай для избранных. Согласись, пальцы сами тянуться к курку! Что ты на меня смотришь?! Я в этом не участвовала — у Вильгельма добровольцев для зачисток хватает!
— А что за поленница связанных у эстрады?
— Недвиженцы — фанатики другого рода. Горячо и до полного бесчувствия раскаиваются в наших грехах и грехах Омеги. Руки на себя наложить на себе не могут — вот и просили связать. Третий день лежат и надеются выключиться. Якобы из-за их бедных головушек моря и океана на Земли вот — вот пересохнут, континенты сотрясутся и расколются. На них никто уже не обращает внимания. Каждый носит себя как бесценный сосуд — средоточие всех бед и надежд человечества.
— Пойдем искупаем наши сосуды, — то ли от его туманных пока желаний, то ли по другим неизвестным причинам солнце стало припекать непривычно и убедительно. Чайки закричали по — особенному тревожно.
Ляпа тоже обратила на это внимание:
— Сдается мне, в этом мирке ты можешь даже температуру воды и подводные течения регулировать?
ПИФ скромно кивнул:
— Чтобы произвести на тебя впечатление, готов организовать здесь миграцию кенгуру — однолеток.
Вместо этого его возбужденный разум отчудил совершенно другое. На расстоянии вытянутой руки грохотал грузовой состав. Вагонов сто не меньше.
— Вот. Уголек пошел, — радостно протараторил Покрышкин. — И пропан.
Вагоны были обляпаны грязью. Цистерны, платформы, зеленые столыпинки. Остро пахнущие. Пышущие теплом. Живые. Настоящее будущее России.
Ляпа с ужасом смотрела, как поезд несется вдоль береговой линии. Такой кошмар она видела только в Феодосии.
— Кто их пилотирует?
— Я. У меня пока не получается придумывать живых людей. Иначе давно сочинил бы себе Пятницу. Завтра бронетехнику пущу. Самооборона и все такое. Мне же придется защищать себя от Вильгельма. Приходи посмотреть, — выжидающий взгляд в нутро зрачков.
Уплывая к горизонту, поезд ставит уверенную запятую между возвышающихся там скал.
«Запятая в никуда. Вместо многоточия».
— Вот моя экспансия жизни.