— А Вы готовы? — поинтересовался Хранитель
— К чему?
— Придется поработать руками. А то все головой да головой. Копать землю, таскать тяжести. В сущности, самая благородная работа.
— Поможет?
— Возможно. Если Вы не ошибались насчет массированной поддержки. У нас нет времени. Потому что люди, привыкшие коротать время путешествиями на землю…
— Торчки, — перебила Ляпа.
— Пусть будет торчки, — недовольно согласился Хранитель и продолжил, — У них начинается ломка. Это не голод, который постепенен, не общий рост тревожности. Перемены молниеносны. К вечеру заболевшие готовы будут не только революции устраивать, но и сцены каннибализма. Они несколько часов живут без своих видений. Вкупе с обостренной чувствительностью — это большая беда.
Когда группа двинулась к центру поселка, он рассказал о том, что семьдесят лет назад сделали торчки с теми, кто навсегда подхватил вторую стадию заболевания Омегой.
— В тот раз отрубили головы. Всем, — слова ТОТ РАЗ Вильгельм выговаривал уважительно как о конце света. В сущности «ТОТ РАЗ» и был для Омеги своеобразным апокалипсисом — изменение рельефа, климата и один выживший в итоге. — Спустя много лет я пришел к выводу — более всего их смущало лицо человека. Или пугало? Или они расстраивались, что кто-то кроме них все еще пытается управлять Вселенной?
Какова максимальная скорость изменения настроения?
Многие ушлепки бросились вплавь. Когда самые ловкие вскарабкались на деревянную пристань у входа в замок, ПИФа удивила произошедшая метаморфоза. На берегу они орали, смеялись, жестикулировали, а на расстоянии плевка оказались вдруг серыми, хмурыми тенями, безмолвно скользящими в дом. Словно бросок вплавь на жалкие восемьдесят метров окончательно измотал их, перекрасил все их ранее радужные чувства. Они даже не подняли голову, чтобы рассмотреть стоявших на балконе. Ауры ушлепков полыхали угрозой.
ПИФ и Гоша вернулись в гостиную.
Топот ног приближался, лицо доктора стремительно менялось на глумливое, даже юродивое:
— Да здравствует Гвардия! Большие батальоны всегда правы. В борьбе обретём мы право своё! Viva la muerte! — заголосил Гоша дурным голосом навстречу влетевшим в залу бойцам, подумав, заговорщически добавил. — Наша цель — ваша жизнь. Здесь есть пиво!
Непонятно, какая из сентенций заставила ушлепков остановиться и растерянно захлопать глазами. Они словно забыли, отчего с таким рвением стремились сюда. Вода катилась на паркет, лица сделали бы кассу музею мадам Тюссо — они демонстрировали все возможные степени тоски.
В первый момент бойцы столпились у входа, потом неорганизованно и молча двинулись вдоль стен — ни дать не взять солдаты — срочники в картинной галерее, не слышно только кованого стука сапог по паркету. По всей видимости, они не знали, что делать. Как трусливые животные ушлепки неуверенно окружали людей, замерших в центре гостиной.
В зал выкатился Луиджи. Он был сухим — видимо для него подогнали лодку. Казалось, он прибавил в росте.
— Не трогайте его, Орсини! — заорал Гоша, направив указательный палец на ПИФа. — Мы несчастные жертвы безжалостных экспериментов. Пощадите!
Гоша театрально загородил ПИФа, раскинул руки в сторону. Недоумение на лице бывшего священника приобрело карикатурные формы — он явно был обескуражен:
— В основном, командир, нас интересует твоя персона, — Орсини говорил на столь певучем английском, что хотелось вслед за ним пропевать каждое его слово. — Что ж ты так выдрючиваешься? Раньше больше отмалчивался.
— Пытать — мучить будете? — уточнил Гоша. — Говорите! Не стесняйтесь честных и благородных людей, — жест в сторону мокрых коммандос.
Луиджи подошел ближе и заговорил вполголоса:
— Не ожидал, Игорь, актерских экспромтов. Ты всего лишь должен посоветовать, как дальше жить здесь. Или помочь вернуться. Ты изучил достаточно материалов и понимаешь, что благородные и честные люди, пока не получат нужный рецепт исхода, будут гробить себя и других.
— Как ты предлагаешь бежать отсюда, Макиавелли? — усмехнулся Гоша. — Сочинить звездолеты и улететь?
ПИФ ловил каждое слово Гоши и Луиджи, не упуская из виду бойцов, рассредоточившихся по гостиной. Происходившие с ними изменения были достойны высокобюджетного фильма ужасов.
Физиономии заострились, потемнели. Мимика обеднела, почти исчезла, выражения утратили последние искорки интереса, желания. Только тоска, безнадега и злоба. Редкие улыбки похожи на звериный оскал. Глаза суетливо побегав по сторонам, застыли в орбитах. Несмотря на то, что зрачки видны — казалось, ушлепки рассматривают то, что у них внутри.