Они перестали слышать не только друг друга, но и себя. Эти существа уже распались на тысячи и тысячи судеб, которые их угораздило рассмотреть и прожить на Земле. Теперь они никто и нигде. Не чувствуют боли, вообще ничего не чувствуют.
«Они чувствуют только желание вернуться? Лишь некоторые — я, Покрышкин, Вильгельм, еще десяток человек, не столь часто путешествующие на Землю, меняются не так стремительно. Но и наши часы сочтены?».
Ляпа направилась к улыбающимся ей безумцам.
Какое преступление не может быть оправдано?
Когда покачивающиеся от усталости ополченцы двинулись к морю, на лужайку выбрела Ляпа. В опущенной руке как маятник раскачивался топор, отмытое до блеска лезвие касалось травы, темная пропитанная кровью ручка надежно перехвачена побелевшими от напряжения пальцами.
Ляпа ускорилась, догнала Вильгельма и безучастно рассказала о проведенной зачистке.
— Как различить спокойных торчков и агрессивных? — этот вопрос она задала спустя почти километр, когда группа подошла к терракотовым скалам (те оказались старыми — невысокими — невнушительными). Фигуры ушлепков отсюда стали точками — неодушевленными фишками какой-то нестрашной игры.
— Если увидишь, что торчок скалится, сосредоточен, мрачен или хмур, смело бей дубиной. Поверь, ты сразу поймешь — с лицом у бедняги что-то не так. Они у них словно заперты. Нам вовсе не требуется их различать — мы пришли спасать их.
— А если топором?
— Но мы же хотим их спасти, подарить еще один шанс? — удивленно спросил Вильгельм.
— Я не хочу.
— И все-таки постарайся сдержаться и бить обухом.
Отряд растянулся вдоль прибоя. Шагать по вылизанному морем песку было легче, чем по лохматым кочкам пляжа. Горячая вода лизала ноги. Многие разулись, некоторые скинули одежду — сегодняшний воздух Омеги стал намного теплее вчерашнего.
О предстоящей битве никто не думал. Даже дойти до скопления торчков представлялось задачей неосуществимой. Шли как стадо овец на убой, как измотанные бурлаки — склонив головы, заплетая в песке ноги. Словно не у них окровавленные багры в руках, словно не они оставили за собой право решать.
Полуголых ПИФа, Луиджи и Гошу (одежда сброшена, чтобы не обжигала, не утягивала на дно), выползающих из воды по линии следования, сначала приняли за торчков, решивших напасть первыми.
Гоша в одних семейных трусах, распаренный, красный с всклокоченными волосами и бородой взмахнул рукой:
— Братцы славяне?! — он подбежал, пожал руки Хранителю, Ли и другим шедшим впереди ушлепкам. — Родные. Вы тоже из окружения выходите? Не в курсе, где линия фронта?
Гоша включил на полные обороты внутренний моторчик обаяния и волчком крутился между потрепанными, полуголыми бойцами. Хранителю видел — доктор погружает нос во все нюансы операции. Прогнать бы в шею, но свежие силы и руки, не оттянутые ведрами, были необходимы.
Ляпа подошла к ПИФу. Он как от солнца отвел от неё взгляд.
«Несколько часов назад мы были вместе. С этого момента мир сто раз перекувырнулся вокруг себя. Потом у нас будет еще вагон времени. Будет? Вера в безграничность времени — последнее, с чем мы расстаемся».
Вслух ПИФ не стал интересоваться Пухом — слишком прозаичная тема разговора перед боем.
Последний привал сделали в ста метрах от пирса, на котором Ляпа и ПИФ болтали ногами шесть часов назад. Уже не таясь, даже надеясь — кто-нибудь из торчков кинется сюда. Проще будет закапывать.
Прежде чем вступить в схватку Хранитель решил приободрить выдохшуюся команду. Он забрался чуть выше по косогору и повернулся к своим людям:
— Представьте, что грандиозный набор чувств, эмоций, нейронов, который мы из себя представляем, встряхнуть, разломать. Выстроенные внутри логические цепочки, перемешать и собрать по — новому, в некую сумбурную непоследовательную комбинацию. Потом поместить ее в оболочку душераздирающей боли, в оболочку отчаяния и тоски. Вам ясен мой диагноз? Я ставлю его всем торчкам Омеги. Сейчас они представляют не только самое совершенное и кровожадное животное, каким является каждый человек. Они еще непоследовательны и необъяснимы. Они за гранью всякого понимания. Так же как Омега. Это уже не люди в привычном значении. У них нет знакомых нам инстинктов. Они могут улыбнуться и тут же вцепиться в глотку. Поэтому сейчас мы будем глушить их баграми. Чтобы спасти их. И горе тому, кто остановится!
Говорить гуру умел.
— На каждого из нас примерно тридцать торчков. У нас нет оружия. Силы на исходе. И нас уже нет. Мы уже мертвы. Нам нечего терять! Будем работать группами. Одни оттесняют к пляжу, другие стараются утихомирить, третьи закапывают.