Лучшие наблюдатели нашего времени согласно жалуются, что эгоизм и жажда наслаждений, практический материализм и карьеризм, роскошь богатых и завистливое озлобление и ропщущее недовольство бедных классов возрастают в страшной степени, что практический идеализм становится все реже — как научный и художественный в высших классах, так и религиозный идеализм в целом народе. Насчет фактов возрастающего падения идеалов в нашей народной жизни и ее прогрессивной утилитаризации в американском вкусе — лучшие наблюдатели согласны между собою, но они не одинаково смотрят на причину этого тревожащего явления. Еще никогда дело обучения от высших учебных заведений и до народных школ не находилось в таком цветущем состоянии, как теперь; еще никогда так много не воспитывали, не размышляли и не писали о воспитании. Никогда прежде народное благосостояние не достигало такой высоты, и даже беднейшие классы ведут теперь свое хозяйство несравненно лучше, чем за сто или даже за пятьдесят лет. Никогда прежде не делалось так много, чтобы сохранить и укрепить в народе религию. Но все наше воспитание в школе и церкви и вся проповедь идеализма приводят к противоположному результату; повышенное образование только снабжает людей большими притязаниями и большим уменьем их удовлетворять, делает их лишь более сластолюбивыми, корыстолюбивыми и честолюбивыми, и делает их уши глухими и их сердца мертвыми пред проповедью идеализма. Как нецерковность в социал-демократии, так и церковность в консервативных слоях народа превратились в социально-политическую партийную агитацию, причем в последнем случае усиленная церковность вовсе не имеет последствием углубление религиозного сознания и оживление вымирающего идеализма.
Откуда же это, наконец, происходит, что воспитание, мораль и религия потеряли в настоящее время свою идеализирующую силу, и несмотря на все напряжение оказываются бессильными бороться против возрастающего эгоизма и утилитаризма? Нет ли тут указания на то, что воспитание, мораль и религия в их настоящем виде одержимы некоторым внутренним противоречием, парализующим их идеалистические стремления и связывающим их мотивирующую силу? Все эти три фактора очевидно потеряли свою прежнюю силу мотивации только со времени просветительного периода прошлого столетия, когда прежняя пессимистическая основа христианского миросозерцания была заменена оптимистическою. Все эпохи великого религиозного подъема обусловливались издревле оживлением пессимистической основы религиозного сознания; но наше время хочет оживить религиозное сознание на основе оптимистического миросозерцания и таким образом само над собою издевается, отнимая у центрального религиозного понятия, именно у понятия избавления, все его содержание. Если счастие на земле достижимо, то как можно отсоветовать людям состоятельным искать его на тех путях, которые повидимому соответствуют их естественным свойствам и влечениям; как можно тогда запрещать бедным завидовать этим счастливым соперникам и жаловаться на свою собственную обиду? Совсем иное дело, если обладание большими материальными средствами не доставляет никакого увеличения счастия, а только налагает увеличенные и трудно исполнимые обязанности; тогда действительно можно внушать богатым, чтоб они удерживались от материальной роскоши и от сибаритства, как от дела безумного, и чрез то устраняли единственную осязательную причину зависти для бедных; тогда можно требовать и от бедных, чтоб они перестали завидовать даже тем, кто настолько безумен, чтоб идти путем сластолюбия. Если необходимое основание всякого практического идеализма есть самоотвержение, то практическое осуществление этого самоотвержения предполагает пессимизм.