Что идеализм пережил на целое столетие потерю своей пессимистической основы, он этим обязан только исторической инерции, сила которой однако ныне уже почти исчерпана и подорвана внутренним противоречием эвдемонологического оптимизма. Чтоб еще существующий остаток идеализма был спасен от полной гибели и вновь оживлен, для этого нужно снова оставить эвдемонологический оптимизм и заменить его пессимизмом. Эвдемонологический оптимизм так же неразрывно связан с эгоизмом, утилитаризмом и практическим материализмом, как пессимизм — с самоотвержением и идеализмом. Все старания спасти и усилить идеализм будут потерянным трудом, пока пессимизм не будет понят как необходимое предположение практического идеализма. Поэтому все, которые принимают к сердцу это спасение идеализма, должны бы собраться под знаменем пессимизма и бросить свою самоубийственную фантазию о единоспасающей силе оптимизма. Если вообще можно еще спасти идеализм для наступающего столетия, то это может сделаться только тем, что воспитание, мораль и религия опять станут на свою старинную почву пессимизма.
Теперь возникает дальнейший вопрос, каким образом практически учить пессимизму? Для народа этот вопрос давно уже решен наивыше стоящими религиями; иудейство видит в народе израильском страждущего слугу Божия, а для христианства эта земля есть юдоль печали, от которой избавляет только смерть. Обе религии требуют, чтобы человек исполнял свой долг ради Бога, не рассчитывая на личное вознаграждение в этой жизни; т.-е. обе учат эмпирическому пессимизму независимо от того трансцендентного оптимизма, который они удерживают как противовес и которым они осложняют мотивы нравственности. Отсюда явствует, что эмпирический пессимизм достаточен для воспитателя юношества и народа лишь на начальных незрелых степенях, что главное дело все-таки в нем, и что распространение пессимизма на трансцендентные сферы феноменального мира и на метафизическую область может быть предоставлено более зрелой степени развития. Наше теперешнее воспитание впадает в ту ошибку, что в слишком раннем детстве просвещает воспитанников такими метафизическими представлениями, до которых еще не доросло их понимание. Как только эта ошибка будет устранена, само собою разумеется, что и вопрос о запредельном оптимизме, или пессимизме останется до времени нетронутым, и воспитание будет довольствоваться главным образом эмпирическим пессимизмом, пока он не войдет в плоть и кровь воспитанников.
Но и эмпирический пессимизм не следует излагать как связное учение, так как вообще было бы ошибкой преподавать философию незрелым мальчикам и девочкам. Достаточно, чтобы пессимизм как невысказанное предположение лежал в основе всех тех воспитательных принципов и внушаемых жизненных правил, на которые я выше кратко указал, и чтобы возникновение эвдемонологического оптимизма в детских умах никогда не было терпимо, но чтобы всякое такое представление было истребляемо в зародыше, прежде чем ему пустить корень и разрастись дальше. Столько эмпирического пессимизма, сколько нужно юношеству для его самоотвержения, оно всасывает само собою из прививаемых ему жизненных правил и принципов, если только беспощадно изгоняется всякое противоречащее притязание оптимизма. Ребенку достаточно знать, что он не имеет никакого права на счастье, что он существует не для того, чтобы быть счастливым, что он тем вернее не достигнет счастья, чем ревностнее будет за ним гнаться, что достижимая эвдемонологическая цель есть не счастье, а внутреннее довольство, которое всего скорее добывает тот, кто скромно и беспритязательно исполняет свой долг и с ранних пор закаляется против бедствий и страданий жизни.
Кто посредством таких педагогических принципов будет с детства вооружен для терпеливого перенесения зол и для бодрой выносливой деятельности, тот избавится от опасности впасть в сентиментальное расслабление, и при более зрелом развитии будет готов без колебания и испуга смотреть в глаза самой истине абсолютного пессимизма. Пессимистическая истина сама по себе не страшна; только в ее внезапном выступлении поперек излюбленному вымыслу счастия есть что-то пугающее, смущающее и подавляющее. Устрашающее действие этой истины на эгоиста состоит в том, что она ему внушает бросить его эгоизм и поступить на службу к нравственным задачам, не заботясь о собственной выгоде; нравственный же неэгоистичный человек найдет, что эти внушения пессимизма сами собою разумеются. Только для людей, воспитанных в оптимизме и взлелеянных обманчивыми иллюзиями, толчок, пробуждающий к пессимистическому познанию, может быть опасен, как и всякий внезапный кризис, но никак не для того, кто воспитан по пессимистическим принципам и закален раннею привычкой к пессимистической истине. Мнимые опасности пессимизма лежат не в нем самом, а искусственно вызываются оптимистическим воспитанием, которое посредством иллюзий вскармливает и выняньчивает эвдемонизм и фантазию счастья и затем воспитанного таким образом юношу выталкивает в грубую действительность, совсем иначе устроенную, для которой он вовсе не подготовлен и где он не может найтись.